Читать книгу «Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее» онлайн.

Почти всегда - день и ночь - он думал, как лучше развесить картины. Иной раз позовет в рабочие часы:

- Вот что, Коля, не повесить ли нам Саврасова в пятом зале во втором ряду, возле угла? Подите, примерьте.

Я иду, примеряю… Иногда ночью позовет, скажет: «Такую-то картину повесить там-то». А утром, чем свет, опять зовет: «Нет, повесить ее там-то, лучше будет. Я во сне видел, что она уже висит именно там, и мне понравилось».

Помню, особенно долго искали места для картины Касаткина [53] «Шахтерка» и картины Поленова «Больное дитя». Та и другая были написаны в темных тонах. Сначала их поместили в верхнем этаже с верхним светом. Картины стушевались. Перенесли в нижний этаж с боковым светом. Стало лучше. А картину Касаткина «Смена шахтеров» пришлось поместить на отдельном мольберте-стойке под косым светом, и тогда глубина ее увеличилась. Некоторые картины Верещагина тоже были помещены на мольбертах под косым светом. Верещагин остался очень доволен.

Третьяков очень заботился, чтобы в галерее всегда была ровная температура, чтобы повышение и понижение колебалось не больше как в пределах двух градусов. Мы должны были тщательно наблюдать за этим. Если температура поднималась выше или падала ниже, он устраивал нам выговор за это. Иногда среди ночи он со свечой в руках обходил залы и смотрел на термометры. Мы с Ермиловым спали обычно в галерее на походных кроватях. Заслышав шаги, мы поспешно одевались и шли ему навстречу. И втроем обходили залы. Иногда заметишь: температура ниже, а он уже начал обход. Тогда я бегу вперед, снимаю градусники со стен, встряхиваю их, чтобы «наколотить» нужную температуру. Иначе беда - выговор! А выговор, хоть и ровным тоном, хоть и вежливо, но всегда так, что до пяток проберет. Особенно он часто делал обходы по ночам во время зимних холодов. Очень боялся, чтобы картины не «озябли».

Летом он требовал, чтобы мы настойчиво воевали с мухами, копотью и пылью. Если откроем форточку, то непременно нужно было вставить в нее сетку. Он приказал нам строго следить, чтобы посетители не приходили со съестными припасами: «Иначе мухи разведутся». А так как всякую еду приносили с собой копировщики, с ними нам приходилось сильно воевать. И некоторые посетители приносили. Один мальчик, например, постоянно приходил со сдобными булками. Ходит по залам, смотрит на картины, изучает, а сам жует. Я ему раз заметил, два напомнил, а потом выпроводил из галереи. Этот мальчик - Петя Кон-чаловский - ныне известный художник, заслуженный деятель искусств Петр Петрович Кончаловский.54 Встречаясь в галерее теперь, он мне иногда напоминает: «А помните, как вы меня прогоняли из галереи?»

Картины, рисунки и акварели Павел Михайлович приказывал всемерно беречь также от солнечных лучей, теплого и сырого воздуха. Удаление пыли с картин производили только старейшие опытные служащие (то есть мы с Ермиловым) с помощью пуховых кистей. Удаление пыли со скульптуры производили с помощью мехов и пуховых кисточек. Промывка картин и скульптур допускалась в очень исключительных случаях.

Снимать картины со стен без самой крайней надобности не разрешалось:

- Не беспокойте картину напрасно! - говорил Третьяков, будто о живом существе.

Фотографировать можно было только до того, как картину повесят, или уже прямо на стене. У нас был заведен высокий штатив для фотографических аппаратов, чтобы можно было фотографировать картину, висящую высоко. Лишь бы не сдвигать ее с места, не тревожить.

ТРЕТЬЯКОВ И ХУДОЖНИКИ

Если Павел Михайлович так уважительно и с такой любовью относился к картинам, то с каким же чувством он должен был относиться к художникам! И на самом деле, художники для него были какие-то высшие люди, носители какой-то великой правды. Еще маленьким мальчиком я помню: в доме Третьяковых все говорили о художниках, как о самых достойных людях в мире.

- Художник пришел! Художник приехал! - с восторгом и трепетом говорили во всем доме и во дворе - кучера, горничные, служащие конторы.

H. В. Неврев. Воспитанника. 1867.

Сам всегда серьезный, малоразговорчивый, Павел Михайлович вдруг оживлялся, он особенно любезно говорил с художником, как никогда и ни с кем. При встрече с художником обычно троекратно целовался.

В. Г. Перов. Конец 1860-х гг.

На первых порах нас всех, помню, удивляло: к нам в галерею едут и великие князья, и графы, и генералы, выражают желание видеть Павла Михайловича, познакомиться с ним, поговорить, а он приказывает сказать: «его дома нет», «выехал неизвестно куда». А придет художник - нет ему гостя дороже. И к себе в кабинет пригласит (а обычно звал к себе других лиц редко), и в дом поведет, во второй этаж, к своей семье, где Вера Николаевна угощает завтраком.

Художник Неврев [55] был первым старейшим другом, как я помню, в доме Третьяковых. Еще в 1867 году он написал картину «Воспитанница», на которой изобразил комнату в доме Третьяковых, где видна картина С. Щедрина «Лунная ночь». Картина и сейчас находится в экспозиции галереи, и кто хочет знать, в какой обстановке жил в то время Третьяков, пусть посмотрит эту картину.

Сам Неврев жил тоже недалеко от Лаврушинского переулка, возле Краснохолмского моста. Был он коренной москвич, всю жизнь прожил в Замоскворечье, и, должно быть, Третьякову особенно нравилось, что Неврев изображает близкий ему быт. Помню, художник часто приходил к Третьяковым к обеду, за обедом рассказывал анекдоты, громко смеялся. Самого Павла Михайловича он называл «архиереем», а меня «Колей галерейным». Придет, бывало, и громко спросит;

- А что, архиерей дома?

Он не шел к нему в контору, а направлялся во второй этаж, в квартиру. Или скажет:

- Эх, галерейный Коля, и студено же сегодня! Он не прочь был выпить, а у Третьяковых за обычным обедом вина совсем не полагалось. Тогда он начинал расспрашивать Веру Николаевну, не именинник ли кто-нибудь из ее родственников или знакомых.

- Да, именинник есть, вот троюродный братец…

- Так это же надо вас поздравить! - радостно говорил Неврев.

А Вера Николаевна уже знала, почему гость именинников разыскивает, и приказывала подать вина. Увидев бутылку, Павел Михайлович тотчас забирал свои газеты и книги (он всегда за столом сидел с книгами) и уходил к себе в комнату, в нижний этаж.

Неврев после обеда обычно оставался, читал вслух книгу. Читал он очень выразительно, и послушать его собиралась вся семья Третьяковых.

Неврев работал много и плодотворно. Все собиратели любили его и старались наперебой купить у него картины. Так что Неврев жил сравнительно с другими художниками неплохо: его квартира была из трех комнат с мебелью красного дерева, старинного фасона. Одну из своих комнат он изобразил на картине «Смотрины», где батька сватает сынка-семинариста за дочку попадьи. Но в первом этаже дома, в котором он жил, находились квартиры извозчиков, битком набитые людьми. Во дворе всегда стояли извозчичьи сани, лошади, телеги.

Один из таких постоялых извозчичьих дворов с трактирами, которых особенно было много в этом районе Замоскворечья, изобразил художник Светославский. [56] Эту картину приобрел потом Третьяков. Помню, когда придешь к нему (а я ходил к нему часто с письмами Павла Михайловича), на дворе шум, гам. На Николу-зимнего художник обычно справлял свои именины, и вот тогда поздравлять его приезжали все московские коллекционеры - Солдатенков, Боткины, Харитоненко, [57] Третьяковы - все в блестящих экипажах, на тысячных рысаках. Извозчики - соседи Неврева - гурьбой выходили на двор смотреть знатных гостей и лошадей. Двор к этому дню подметался и усыпался песком. Веселый художник угощал своих почетных гостей, а потом придет в галерею, разыщет «Колю галерейного» и начнет рассказывать, как именитые коллекционеры приезжали на постоялый двор к художнику Невреву в гости.