Читать книгу «Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее» онлайн.

И служащие жаловались иной раз: мало платит. И слыхать было, что на костромской фабрике братьев Третьяковых рабочим живется не ахти как. Одним словом, этой стороной своей жизни Павел Михайлович был истинным сыном своего купеческого класса. Но должен отметить, что и служащие, и рабочие у Третьяковых жили обычно долго, уходили крайне неохотно. Когда я сравниваю Павла Михайловича с другими московскими купцами и с дворянами (а их я повидал много), - тут вот и вижу всю разницу. В Москве были купцы в тысячу раз богаче Третьякова. А что они сделали для страны и для нашей культуры? Ничего! Опять же взять жизнь Павла Михайловича с детства… Человек не получил никакого образования, а достиг того, что все русские крупнейшие художники, писатели, ученые, артисты, композиторы, музыканты были его знакомыми, он с ними вел переписку, они бывали у него в гостях. За время 1880 - 1898 годов я не знаю в Москве человека, равного ему по обширности своего знакомства с лучшими людьми нашей страны. [39]

Его уважали все, с кем он соприкасался. И художники, и писатели, и артисты, и разные общественные деятели. Надо полагать, все понимали, какое огромное национальное дело' делает этот человек.

Это ведь в наше время все знают: надо жить не только для себя, но и со всеми и для всех. А когда начинал жизнь свою Павел Михайлович, такое сознание только-только начинало пробуждаться. Он усвоил его и именно жил со всеми и для всех, а не только для себя.

Уже в детстве он отличался величайшей скромностью, не любил ничего шумного, крикливого, был замкнут, трудолюбив, аккуратен.

По обычаю московских купеческих семей, Третьяковы каждую Троицу выезжали на гулянье в Сокольники всей семьей. Однажды, когда уже отец, мать, сестры, брат сидели в экипаже, хватились, а Паши нет.

- Где Паша? Сейчас же отыщите Пашу!

Побежали искать. А Паша спрятался под лестницу в угол, притаился, не хотел, чтобы его возили в Сокольники на гулянье, напоказ. Отец у него был строгий, приказал немедленно садиться. И Паша сел, обливаясь молчаливыми слезами.

Так всю жизнь он не любил показывать себя. Ни речей не любил, ни торжеств никаких. [40]

В доме у него была своя особая комната, но темная, даже без окон. Он очень сердился, когда в эту комнату ходили без спросу.

Даже мать пускал неохотно. Белье на постели сменял сам.

В своей комнате он собирал книги, особенно любил книги с картинками, собирал лубочные картинки. Книги он любил всю жизнь, ревниво берег их. А когда подрос, стал собирать гравюры, рисунки, акварели. Отец - человек, говорят, суровый и строгий - стал рано «приучать его к делу», то есть заставлял сидеть в конторе за торговыми книгами, наблюдать, как идет дело в амбаре, в магазинах, заставлял отпускать товар оптовым покупателям. Уже тогда у Третьяковых была в Костроме льноткацкая и льнопрядильная фабрика, но сравнительно маленькая, со старинными станками. Когда Павел Михайлович и его брат Сергей Михайлович выросли, они взяли дело в свои руки. Сергей Михайлович занялся расширением и улучшением фабрики, часто ездил в Кострому и за границу, а Павел Михайлович вел все торговые и финансовые дела в Москве.

Надо полагать, что свои торговые дела братья Третьяковы вели удачно, потому что обороты их росли быстро и особенно быстро расширялась костромская фабрика.

Между прочим, Павел Михайлович заставил изготовлять на своей фабрике особый холст для художников. Холст получался не хуже заграничного, даже с дрезденским спорил!

Павел Михайлович ежегодно - последние двадцать пять лет своей жизни - ездил за границу на два месяца, но почти исключительно с целью изучения музеев и посмотреть на культурную жизнь.

Весь день Павла Михайловича был строжайше расписан по часам. Не только месяцы, но и годы он жил так, что один день был совершенно похож на другой. В семь часов точно он вставал, пил кофе. Ровно в восемь часов шел в галерею. Мы с Ермиловым так и знали: часы бьют восемь, поворачивается ручка из внутренних комнат дома, в галерею входит Третьяков. Час он посвящал галерее: осмотрит все картины, сделает распоряжения о перевеске, о размещении новых картин, поговорит, посоветуется, осмотрит рамы для новых картин. И ровно в девять часов уходил в контору и сидел там до двенадцати, не сходя со стула.

В двенадцать из конторы поднимался наверх позавтракать. И тут происходило его первое свидание с семейством. Стол накрывался на пятнадцать человек - четыре дочери, два сына, две гувернантки, кто-нибудь из гостей. В час опять обратно в контору - до трех. К трем ему подавали лошадь; он ехал в купеческий банк, где состоял членом правления, а из банка в магазин на полчаса, а к шести часам домой обедать. После обеда он шел к себе в кабинет, и тут я ему должен был делать доклад о делах галереи: кто был, что говорили, какие картины повешены вновь, какие перевешены. Отдохнув, он шел в галерею - опять по всем залам, - осматривал, проверял. И после в своем кабинете до глубокой ночи сидел за книгами, читал, делал пометки. Надо полагать, он чувствовал недостатки своего образования и всю жизнь старательно и много читал.

Ложился он в первом часу.

Вот так строился его будний день без всяких изменений годы и годы. И все мы, служащие галереи, конторы, горничные, знали, в каком часу и где Павел Михайлович будет и что потребует. И невольно тоже вели жизнь самую регулярную. Кучер со смехом говорил, что даже лошадь знала, по каким улицам надо ехать, на каком углу поворачивать, - так однообразен был путь. Лошадь сама подходила к тем подъездам, где хозяину нужно слезть.

Усевшись в экипаж, Павел Михайлович тотчас брался за книгу или журнал, - читал те десять - пятнадцать минут, когда ехали до банка. Он не смотрел по сторонам, старался не потерять ни одной минуты зря. Праздничные дни его - после обедни - целиком отдавались поездкам по мастерским художников и по антикварным магазинам. Вечером он рассказывал семье, у кого был из художников и какую тот начал писать картину.

Я в жизни своей мало видел людей таких молчаливых, как он. На собраниях и заседаниях он никогда не выступал.

Со служащими и рабочими, даже мальчиками лет пятнадцати Павел Михайлович обращался всегда вежливо на «вы», голоса не повышал, если даже рассердится. Если сделает выговор, а потом окажется, что неправ, он потом обязательно извинится, перед кучером ли, перед дворником ли. Словом, был справедлив в мелочах. И тем не менее все перед ним «ходили по нитке», все из кожи лезли, чтобы сделать так, как приказывал он.

Эта вежливость, этот распорядок во всем делали его как бы нерусским. Не обдумав, он не делал ничего. Без цели - шага лишнего: все у него по плану. Ну, а если что захочет - конечно, все поставит на карту, чтобы добиться.

И требователен был очень. Кучер у него служил - старик своенравный. Раз едут они из Москвы в Кунцево, а на дороге хлебы валяются, кто-то из проезжих потерял.

- Эх, дар божий лежит, нельзя оставлять! - сказал кучер, слез с козел и начал класть хлебы в коляску. А Третьяков говорит:

- Не смейте брать, нас еще в краже могут обвинить!

- Возьму, - угрюмо сказал кучер.

Тогда Третьяков вышел из коляски и пешком пошел на дачу. Хотел он потом уволить кучера, да Вера Николаевна вмешалась, помирила. Зато с этим кучером Третьяков потом обращался строго и так его вышколил, что тот, когда ехал с хозяином, не смел на него оглянуться. Сидит на козлах, как истукан. Обычно, отправляясь с дачи в город, Третьяков пешком шел по кунцевскому парку до конца, а кучер ехал сзади. Только при выходе из парка Третьяков садился в экипаж. Однажды Третьяков только успел положить саквояж в коляску, а кучер вообразил, что это сел сам хозяин, и помчал к Москве. А Третьяков остался… Приезжает кучер к лаврушинскому дому, остановился у подъезда, ждет, когда хозяин выйдет из коляски. Выходит мой отец встречать, а экипаж стоит у подъезда пустой.

- Где же Павел Михайлович? Что он сегодня остался на даче? - спросил отец.

Оглянулся кучер - хозяина нет! То-то был переполох. Через полчаса Третьяков приехал на извозчике…

Я уже сказал, как он избегал встреч с особами царской фамилии. Похоже было, что он не любил носителей власти - ни светской, ни духовной. Помню, однажды нам сообщили, что «в галерею завтра прибудет Иоанн Кронштадтский». А в то время этот поп пользовался такой славой, что за ним ходили десятки тысяч народа. Его считали святым. «Благословиться» у него почиталось великой честью. А Третьяков, как только узнал, что ему предстоит такая честь, сейчас же собрался и уехал на два дня в Кострому.