Читать книгу «Пятьдесят восемь лет в Третьяковской галерее» онлайн.

Н. А. Мудрогель. Конец 1880-х - начало 1890-х гг.

Через два года я окончил школу, Павел Михайлович взял меня на работу в галерею, а моего брата отправил в Кострому к себе на фабрику.

ГАЛЕРЕЯ В 80-х ГОДАХ

Летом 1882 года я впервые, уже как служащий, приступил к работе в галерее. Старшим надо мной был бывший помощник моего отца Ермилов, [19] но все распоряжения я получал лично от Павла Михайловича.

- Работайте так, как работал ваш отец, - иногда говаривал он мне.

Как раз этим летом закончилась очередная пристройка галереи - шесть обширных залов, по три в каждом этаже. [20] Картин уже было много, но особенно мне запомнились: «Неравный брак» Пуки-рева, «Княжна Тараканова» Флавицкого, «Возвращение с Крымской войны» [21] Филиппова, «Привал арестантов» Якоби, «Фонтан Аннибала» Лагорио. [22] Много было картин Перова. [23] Тут и «Тройка. Ученики-мастеровые везут воду», и «Приезд гувернантки в купеческий дом», и «Птицеловы», и «Странник». Один зал нижнего этажа был целиком занят портретами работы художников конца XVIII и начала XIX века [24] - Антропова, Левицкого, Боровиковского, Аргунова, Рокотова, Матвеева, Тропинина, Венецианова, Брюллова, а также виды Рима, Неаполя и Сорренто работы Сильвестра Щедрина.

В новых залах нижнего этажа были размещены и коллекции картин Верещагина.

Моя новая работа мне очень нравилась. Посетителей тогда было еще мало: десять-пятнадцать человек в будни и двадцать-тридцать человек в праздники. [25] И вот я шесть часов - с десяти до четырех - хожу по залам, опрятно одетый, в новых ботинках, причесанный, а кругом на стенах - чудесная жизнь, лица, цветы, города. В залах - тишина, масса света, приятный воздух. Хорошо! Я всматриваюсь в картины, изучаю каждую мелочь в них…

Картина как? Чем больше на нее смотришь, тем больше видишь. Почти каждый художник дает на картине много мелочей, которых с первого взгляда и не заметишь. Надо всматриваться долго, пристально, с любовью, чтобы все увидеть. А тут еще и Павел Михайлович подзадоривал:

- Изучайте, Коля, художников, изучайте их манеру письма. Надо, чтобы вы узнавали сразу, какому художнику принадлежит картина.

Возьмет, бывало, какой-нибудь этюд, покажет издали и спросит: «Кто писал?»

Часто, бывало, Павел Михайлович вызывал меня к себе.

- Слетайте-ка, Коля, к художнику Прянишникову,26 отнесите письмо. И подождите ответа. А потом зайдите кМаковскому Владимиру Егоровичу. [27]

Или к какому другому художнику пошлет - Васнецову, Сурикову, Репину [28], Верещагину…

Я с огромной радостью и трепетом иду к ним.

Входишь, бывало, в квартиру художника и ног не чувствуешь, и язык к гортани прилипнет от страха: боишься сказать не так как нужно. Но художники меня принимали хорошо.

И не только к художникам посылал меня Павел Михайлович, но и к писателям, и к другим знаменитым людям. Дважды я побывал в рабочем кабинете Льва Николаевича Толстого в Хамовниках, говорил с ним, смотрел, как он читал письмо, поданное мной, потом писал ответ, низко наклонившись к столу, а стул под ним был низенький, с подрезанными ножками… Вот портрет Толстого у нас в галерее был работы художника Ге, [29] - точь-в-точь я видел великого писателя таким же и за тем же столом.

До открытия галереи каждый день приходили полотеры, натирали полы, а мы должны были обмести пыль с картин и везде. Павел Михайлович строжайше следил за этим. Он постоянно твердил нам: «Пыль для картин - яд».

Он требовал, чтобы нигде ни малейшей соринки не было, ни пылинки.

И летом и зимой он вставал аккуратно в семь часов, завтракал и до открытия конторы шел в галерею. Он делал нам разные указания относительно перевески картин. Отмечал, где вешать новые картины (а новые прибывали еженедельно). Он был немногословен, никогда голоса не повышал, как бы ни был рассержен.

Очень пристально он осматривал картину за картиной, зайдет с одной стороны, с другой, отойдет дальше, снова приблизится, и лицо у него делается довольное. Но если вдруг найдет какой непорядок - потрескалась краска или пожухла, - сейчас забеспокоится, нахмурится, видно, как это ему неприятно, будто заболело родное детище. А если увидит на картине пятнышко в булавочную головку, просит дать акварель и сам заделает.

Для нас он выработал правило: без белых трикотажных перчаток не браться не только за картину, но и за раму. Картину при съемке со стены класть на пол только на ковер или на мягкие подкладки, которые всегда должны быть во время работ. При переноске картин стараться как можно меньше трясти их. Одним словом, он старался нас так воспитать, что картина - это самый священный предмет, а художники - самые достойные люди.

- Берегите произведения художников, как бережете свои глаза.

- Вы, Коля, всегда слушайте, что говорят художники о картинах, - учил он меня, - слушайте, запоминайте и говорите мне. И вообще, слушайте, что говорят люди. Мне важно знать суждение всех…

И я должен был ежедневно давать ему отчет, что говорили художники и посетители о картинах.

Когда приходил художник, я неотступно ходил за ним по галерее. Художники меня уже знали, вступали со мной в разговор, я пользовался этим и иногда расспрашивал, каково их мнение о той или другой картине.

Сам Павел Михайлович никогда не выходил из дома в галерею в те часы, когда там была публика, даже если там были его друзья или какие-либо знаменитые люди. За всю мою работу в галерее такого случая не было ни разу. Не появлялся даже и тогда, когда галерею посещали лица царской фамилии. Особенно это часто случалось в те годы, когда генерал-губернатором Москвы был брат Александра III - Сергей Александрович Романов. Он гордился, что в Москве есть такая достопримечательность - картинная галерея - и привозил к нам своих гостей - иностранцев и своих родственников. И всякий раз спрашивал: «Где же сам Третьяков?» А Павел Михайлович нам, служащим, раз навсегда отдал строгий приказ: «Если предупредят заранее, что сейчас будут высочайшие особы, - говорить, что Павел Михайлович выехал из города. Если приедут без предупреждения и будут спрашивать меня, - говорить, что выехал из дома неизвестно куда». Нам, конечно, это было удивительно. Честь-то какая! Сам царев брат, разные великие князья и княгини, графы, генералы приедут в мундирах, в звездах, в лентах, в орденах, в богатейших каретах, полиции по всему переулку наставят, начиная с самых каменных мостов, всех дворников выгонят из домов мести и поливать улицы. А он: «Дома нет!» Сидит у себя в кабинете, делами занимается или читает.

Впрочем, был случай, когда Павла Михайловича вынудили присутствовать при осмотре галереи царскими особами, - это когда 15 мая 1893 года галерею посетил царь Александр III со своей свитой. Об этом случае я расскажу потом…

В конторе Павел Михайлович сидел как раз у окна, выходившего на дорожку, по которой проходили в галерею посетители. Он всех замечал: кто идет, сколько времени пробыл в галерее. Случалось, что посетитель войдет в вестибюль, спросит, с каких часов и до каких галерея открыта, и уйдет. Павел Михайлович тотчас пришлет за мной из конторы мальчика:

- Почему сейчас быстро ушел посетитель? Ему не понравилось?