К 10 июня 1940 года французские министры бежали из Парижа; было создано временное правительство в Бордо. Четыре дня спустя немецкая армия заняла столицу. Те, кто не уехал вовремя, поспешно бежали. «Я восприняла наступление немцев как личную угрозу, – писала Симона де Бовуар 9 июня 1940 года. – У меня была только одна мысль – не быть отрезанной от Сартра, не попасть, как крыса в ловушку, в оккупированном Париже». На фоне всеобщей паники и миллионов беженцев парижские компании, которые еще не закрыли ставни и не заперли двери, сделали это сейчас. В их числе – фирма Cartier.
22 июня 1940 года Франция и Германия подписали соглашение о прекращении военных действий, продиктованное Германией. В соответствии с ним незанятый регион на юге Франции, Zone Libre, был оставлен свободным для управления остаточной французской администрацией, базирующейся в Виши и возглавляемой маршалом Филиппом Петеном. К северу от демаркационной линии лежала оккупационная зона, которая находилась под контролем нацистов. Французская армия была сокращена до 100 000 солдат, поддерживающих внутренний порядок. Для пересечения демаркационной линии требовались специальные документы, утвержденные гестапо. Франция оказалась разделенной надвое.
«Весь Париж здесь», – писала Марион своей семье из Биаррица в мае 1940 года; тысячи столичных беженцев хлынули в приморский город. После перемирия эта часть Франции попала в оккупированную зону, но Картье были среди тех, кто успел бежать на юг. В магазине Cartier в Биаррице царила атмосфера товарищества. «Не было места ни в одной комнате, ни в шкафу, ни в серванте, – вспоминал один из сотрудников. – Люди спали по трое в одной кровати, на бильярдных столах и на полу, остаток гордого магазина Cartier превратился в жилой дом… Еды было мало, но кое-что хранилось в задней части магазина; гарсон готовил в чулане».
Марион с детьми остановилась у своей тети Сюзанн, в двадцати километрах от Биарицца. Ее мужа призвали «куда-то на фронт» в апреле, она была на пятом месяце беременности и, понятно, боялась. «Мы не можем пойти в деревню из-за десантников, – писала она в мае. – Я не могу обедать в бистро или гулять по полям. Вчера вечером нам велели лечь спать полностью одетыми, в ботинках и с пистолетом в руках. Я спала вполглаза». Когда Пьер и Эльма, в отчаянном страхе за дочь, написали ей в ответ, она заверила их, что все не так плохо, как кажется. Сюзанн хорошо за ней ухаживала. «Я не могу описать, как она была добра, а ее вилла великолепна! Мне нравится страна басков».
Вилла Сюзанн «Зурецат» в Сибуре, примостившаяся на скале, была великолепной усадьбой с потрясающим видом на Бискайский залив и величественные Пиренеи. Внутри все было прекрасно: белые стены, темная мебель, произведения искусства. К счастью, здесь было достаточно места для гостей: нескончаемый поток друзей и родственников искал убежища у тети Сюзанн. К июню дом был полон – «теперь нас здесь сорок один человек!»; из Швейцарии пришло известие, что Жак и Нелли тоже собираются приехать. Луи уже прибыл в этот район, но на этот раз остановился у Жанны Туссен. У ее партнера, барона Эли д’Осселя, был дом по соседству – вилла «Альбайсин».
После тяжелого путешествия из Парижа Луи пребывал в приподнятом настроении – к недовольству племянницы. «Дядя Луи приехал к мадемуазель Туссен на прошлой неделе… Нехорошо вести праздную жизнь, когда страна защищает свое право на существование. Дядя разъезжает в великолепном американском автомобиле, который жрет бензин, как сумасшедший».
Для Луи его визит к семье в баскский регион был чем-то вроде прощания. С тех пор как началась оккупация, он боялся оставаться во Франции и решил бежать в Америку, где будет легче получить необходимую медицинскую помощь. Пьер же опасался, что если старший брат – и главный акционер Cartier Paris – покинет Францию, дом на Рю де ла Пэ, 13 может быть захвачен немцами. Хотя это было реальным поводом для беспокойства, Жак чувствовал, что они не должны вмешиваться в решение Луи. Их старший брат, склонный к вспышкам гнева и в лучшие времена, сейчас должен был сохранять спокойствие из-за своего больного сердца. Он предупредил Пьера: «Твоя телеграмма Луи будет иметь катастрофический эффект» и даже может «прикончить его».
В конце июня Луи попрощался со всеми. План состоял в том, чтобы отправиться в Лиссабон, где он надеялся получить визу в Америку и пересечь Атлантику на корабле с женой и сыном (дочь Анна-Мария останется во французском санатории). Самым трудным оказалось расставание с Жанной Туссен. Они уже много лет не были любовниками, но оставались родственными душами. И хотя она пыталась это скрыть, позднее Жанна призналась братьям Луи, насколько ее пугала перспектива столь дальнего путешествия в таком слабом состоянии.
Путешествие в Америку стало кошмаром для Луи. Еще до того, как он добрался до парохода, возникли сложности. Сначала он подхватил вирус и был госпитализирован в португальскую больницу. А потом, в хаосе, Жаки и Клод потеряли паспорта. В довершение всего ожидание визы оказалось гораздо более долгим, чем планировалось. К концу июля, через месяц после отъезда из Биаррица, они все еще не получили документов. Выйдя из больницы, Луи остановился в знаменитом лиссабонском отеле Aviz; он был «сильно не в духе» и безмерно расстроен бесконечным ожиданием.
Журналист из Лос-Анджелеса, которому удалось добиться интервью с ним, был вызван в гостиничный номер, где нашел могущественного ювелира «в халате, надутого… Он сидит в номере 66 в меланхоличном величии – красивый старый джентльмен с бледным, осунувшимся лицом и отсутствующим взглядом». Журналист, больше интересовавшийся роскошной ванной комнатой отеля, чем тревожным состоянием ума Луи, разозлил его, предположив, что будет легко получить визу, учитывая его «большой магазин» в Нью-Йорке. Луи, на грани сердечного приступа, клюнул на приманку. «Великий ювелир, которому сыплют соль на раны, великолепен и выглядит так, будто собирается в агонии броситься на собственный меч. “Что требуется, – вопрошает он, – чтобы попасть в ваши Соединенные Штаты?”»
К счастью, долго ждать не пришлось. Через несколько дней после неприятной беседы Луи получил визу и смог заказать билет на пароход в Америку. Зафрахтованный смешанной группой из трехсот пассажиров, отчаянно стремившихся бежать из Европы (многие из них – еврейские беженцы), корабль «Кванца» вышел из Лиссабона 9 августа. Капитан, сомневаясь в подлинности некоторых виз, потребовал, чтобы многие пассажиры купили обратные билеты – на случай, если Соединенные Штаты откажут им. Луи путешествовал один; учитывая слабое здоровье и немногочисленность пароходов в Америку, он отчаянно хотел уехать, пока позволяли силы. Жена и сын, еще не получившие паспорта и визы, обещали воссоединиться с ним как можно скорее.
Плавание через океан само по себе было испытанием: ураган грозил опрокинуть корабль. Когда 19 августа 1940 года пароход «Кванца» наконец прибыл в Нью-Йорк, Луи с огромным облегчением сошел на берег. Не всем на борту так повезло. 121 пассажиру, главным образом евреям, было отказано во въезде в Америку. Судно отправилось в Мексику, чтобы высадить людей там, но выяснилось, что 86 человек снова были лишены права ступить на берег. Когда первая леди Элеонора Рузвельт услышала о бесчеловечном решении отправить евреев обратно, на верную смерть, она умолила мужа вмешаться. В конце концов всем оставшимся на корабле был предоставлен статус политических беженцев и разрешено остаться в Америке. Им повезло. Помощник госсекретаря Брекенридж Лонг был огорчен единоличным решением президента и настаивал на том, что это не должно повториться. (После середины 1941 года европейским беженцам был практически закрыт въезд в Соединенные Штаты.)
Луи встретили Пьер и Эльма – и были потрясены тем, как он постарел. Они устроили его к лучшим врачам и отвезли домой на несколько недель. Два месяца спустя его 14-летний сын прибыл в страну на самолете Pan Am Atlantic Clipper из Лиссабона. Обсудив проблему американского образования с Пьером, он решил записать Клода в католическую школу-интернат Святого Павла в Нью-Гэмпшире. «Мне очень нравится моя школа, и я изо всех сил стараюсь усердно учиться», – писал он оттуда.
Луи, к тому времени вполне оправившийся от пережитого, подумывал о путешествии за границу. Поскольку его жена все еще ждала визы в Европе (сначала ей нужно было вернуться в Будапешт за паспортом, в Америку она прибудет только в мае 1941 года), он попросил Пьера быть опекуном Клода. Брат, конечно, согласился, и Клод писал из школы в Новой Англии: «Обещаю, что не буду обузой… и это доставило моему отцу огромное удовольствие». Как выяснилось, Луи решил остаться в Америке, но зиму провел во Флориде, где встретился с Эльмой, отдыхающей в Майами. «Он интересуется только автомобилями, яхтами и вечеринками», – заметила она неодобрительно.
В Англии с начала войны Cartier London оставался открытым, хотя и без многих сотрудников. Правительство попросило мастерскую делать боеприпасы, и многие конструкторы Cartier, считавшиеся слишком старыми, чтобы воевать, были отправлены на эти работы. Дизайнер Джордж Черити, вместо создания драгоценностей для махараджей, стал проектировать истребители. Немногочисленным сотрудникам, оставшимся в офисе, было поручено продавать все, что можно в столь трудной обстановке. Директор Этьен Беллендже, однако, думал о более важных вопросах, нежели бриллианты. Патриотически настроенный, он с тревогой следил за новостями из оккупированного Парижа. По его мнению, новое французское правительство в Виши было не более чем марионеткой немецких оккупантов. Вдохновленный июньским выступлением по радио боевого генерала и украшенного многими наградами офицера Первой мировой войны Шарля де Голля, он считал, что Франция должна дать отпор фашистам.
Будучи заместителем министра национальной обороны, де Голль отказался признать перемирие правительства Виши с Германией, подписанное премьер-министром Филиппом Петеном, и бежал в Лондон. После выступления де Голля на Би-би-си, в котором он изложил свои планы относительно движения «Свободная Франция», Петен заклеймил его как предателя. В ярости правительство Виши устроило заочный суд над генералом. Он был приговорен к смертной казни за измену и дезертирство.
В течение многих лет Франция будет разделена расколом между де Голлем с его движением «Свободная Франция», с одной стороны, и Петеном с правительством Виши – с другой. Для Беллендже выбор был очевиден. Сражаясь на фронтах Первой мировой, он был уверен, что Франция должна противостоять Германии любой ценой. Он считал де Голля последним законным членом французского правительства и в начале июля лично отправился предложить свои услуги генералу.
Сын де Голля позднее вспоминал о встрече Беллендже с отцом:
«Однажды утром мужчина средних лет пришел к генералу и сказал: «Я – Этьен Беллендже, менеджер лондонского отделения Cartier. Я хотел бы предложить вам свои услуги, но я должен поставить два условия…» Надменный де Голль резко оборвал его: «Люди, которые ставят условия, меня не интересуют». – «Позвольте, мой генерал, закончить фразу: мне не нужны ни деньги, ни медали». При этих словах де Голль заметно смягчился. «Я физически не в состоянии сражаться, – продолжал Беллендже, – но, благодаря своему положению, знаю многих важных людей и считаю, что могу быть вам полезен. Что вы хотите, чтобы я сделал?»
Беллендже начал с того, что возил генерала по Лондону в своем комфортабельном Buick, затем помогал ему создавать Свободную французскую армию. И даже предложил зал заседаний Совета директоров Cartier в качестве временной штаб-квартиры «Свободной Франции». Вскоре к нему присоединился еще один решительный сотрудник Cartier. Несмотря на то что был американцем, Джек Хейси чувствовал такое родство с Францией, что пытался записаться на военную службу в Париже. Когда ему отказали из-за национальности, он сформировал бригаду скорой помощи и направился в Финляндию, когда в ноябре 1939 года началась русско-финская война. Несколько месяцев спустя он был ранен: взрывом раздробило правое предплечье. Но и тогда, с рукой на перевязи, он не сдался: летом 1940 года отправился из Лиссабона в Англию, чтобы присоединиться к Свободным французским войскам.
Cartier London работал как обычно в годы войны (пара выбирает кольцо), но директор Беллендже был также вовлечен в движение Сопротивления
Генерал де Голль получил предложение использовать зал заседаний Cartier перед тем, как переехать в Carlton Gardens
Приехав в Лондон, Хейси позвонил Беллендже, с которым познакомился летом, когда они вместе продавали драгоценности на Ривьере. Он слышал о связях Беллендже с де Голлем и попросил встречи с генералом, чтобы предложить свои услуги. Старший продавец рекомендовал Хейси отдохнуть и настоял на том, чтобы он выписался из отеля и поселился с ним и его женой в Патни. Молодой человек с благодарностью согласился. Через несколько дней, удобно устроившись в доме Беллендже, он спустился к обеду и, к своему великому удивлению, застал генерала с женой и дочерью в гостиной.
Позже Хейси вспоминал, что де Голль был очень высоким человеком, исключительно высоким; хотя он носил форму генерала французской армии, «на его груди не было медалей и орденов, которыми его наградили». После представления друг другу теплая компания наслаждалась домашней французской едой и говорила о Франции, о том, понравился ли Хейси Биарриц и о надеждах де Голля на движение «Свободная Франция». Генерал произвел на Хейси сильнейшее впечатление: «Он был честен и прямолинеен, его вера во французского солдата все еще не поколебалась. Он не пытался «навязать» мне движение «Свободная Франция»… Он был приятным собеседником, но ни на минуту не забывал о тяжелом бремени проблем, легшим на его плечи».
К концу вечера Хейси был убежден, что хочет сражаться за де Голля. Беллендже посоветовал ему тщательно обдумать последствия своего решения: если он поступит на военную службу, то скорее всего потеряет американское гражданство. Но уже через несколько дней решительный Хейси стал первым американским солдатом Свободной французской армии. К сентябрю он вместе с генералом отправился в Западную Африку, в Дакар.
К несчастью для де Голля, не все разделяли энтузиазм Беллендже и Хейси. К концу июля 1940 года только около 7 000 солдат присоединились к Свободной французской армии. Один французский адмирал, лояльный к Петену и правительству Виши, объяснил, почему он не отдаст приказ своим кораблям присоединиться к де Голлю: «Для нас, французов, факт заключается в том, что правительство все еще существует и поддерживается парламентом, созданным на неоккупированной территории… Создание в ином месте другого правительства, а также его поддержка, несомненно, было бы мятежом». Его мнение разделяли многие, включая президента Рузвельта, который изначально рассматривал де Голля как «простого авантюриста, который не мог претендовать на то, чтобы представлять Францию, не имея собственной легитимности». По словам Эллиота Рузвельта, его отца также беспокоило, что де Голль был необонапартистом: «Де Голль стремится добиться единоличного правления во Франции. Не могу представить себе человека, которому бы доверял меньше».
По мере того как Беллендже вовлекался в движение «Свободная Франция», он все теснее сталкивался с оппозицией. Знал, что у него есть поддержка Жака, но беспокоился, что в Нью-Йорке Пьер может не одобрить этого. Пытаясь объясниться, он послал Пьеру письмо в июле 1940 года: «С тех пор как де Голль приехал в Лондон, я знал: меньшее, что я могу сделать для него и для Англии – оказать возможную поддержку». Он с нетерпением спрашивал, «одобряете ли вы мои усилия в этом направлении», и счел необходимым отметить, что среди французов все еще есть те, кто стремится поддержать Англию. И добавил, как «действительно чудесно» было бы, если англичане, в свою очередь, выразят поддержку французскому делу: «Я получал письма об этом от разных людей: от слуг до представителей английской аристократии».
Пьер, как никто, хотел, чтобы Франция была свободной от немецкой оккупации, но, как и многие, не верил де Голлю. Он не считал Петена марионеткой немцев, скорее – человеком с характером, который принес себя в жертву, чтобы сохранить во Франции все, что мог. Многие из друзей Картье оставались сторонниками Виши, некоторые даже работали в администрации. Прагматичный бизнесмен Пьер был, конечно, «за Францию», пока не уловил, куда дует политический ветер.