Позже она снова написала Пьеру, поблагодарив за то, что он расплатился с ее долгами, так как отец перестал давать деньги. Луи ошибочно считал, писала она, что его бывшая жена, мать Анны-Марии, Андре-Каролина Ворт, дала ей средства. Реальность же была такова: «Она дает мне 5000 франков на Новый год для меня и детей». Вот почему у нее были долги, но, как в сказке, приехал дядя из Америки, чтобы помочь: «Tu es un vraiment grand guy» (ты действительно отличный парень), – написала она. И не знала, как благодарить его: «деньги не делают счастливым… но когда у тебя их нет, это очень тяжело».
Тем временем Рене, который скучал по своей прежней работе у Луи, получал новости о делах на Рю де ла Пэ от старых сотрудников. «Худший момент миновал, успокойтесь, наберитесь терпения, скоро все уляжется», – успокаивала бывшего начальника в январе 1937 года младшая коллега, верившая в его невиновность. Луи «очень горд», но он уже осознал свою ошибку и вскоре будет вынужден извиниться.
Как раз в тот момент, когда инцидент в Париже начал утихать, в Нью-Йорке разразилась трагедия. Стояла холодная зима, и в начале 1937 года Рене заболел. Из-за стрессов предыдущих нескольких месяцев у него развилась язва желудка, которая прорвалась, причинив сильнейшую боль. Пьер и Эльма ухаживали за ним. Мэй Биркхед, журналистка и близкая подруга Эльмы, была одной из тех, кто помогал Рене, когда его везли на операцию во французскую больницу на 30-й Восточной улице Манхэттена. Случай серьезный, но все были настроены оптимистично. Гленцер, который был с Рене, когда его впервые обвинили, телеграфировал из Флориды: «Это должно быть легкой борьбой для тебя после того, что мы пережили прошлым летом… Твой преданный друг Жюль Гленцер».
Анна-Мария, узнав о госпитализации мужа, пришла в отчаяние. Эльма писала, что она была у постели Рене и молилась за него. К сожалению, молитвы не спасли ему жизнь. Операция привела к дальнейшим осложнениям, тромб попал в легкие. Он умер через три недели, в конце февраля 1937 года. Охваченная горем, Анна-Мария две недели пребывала в шоке и, как потом призналась тете, сама хотела умереть. Дети были единственной причиной, заставившей ее жить: старший сын, Рене-Луи, которому только что исполнилось пятнадцать, необыкновенно напоминал отца.
Чувствуя беспомощность вдалеке, Эльма попросила свою подругу Мэй Биркхед проведать племянницу, когда та приедет во Францию. По прибытии в Париж Биркхед, освещавшая парижскую светскую жизнь для The New York Times и «вероятно, знавшая больше космополитов и общественных деятелей двух континентов, чем любой другой репортер в Европе или Америке», немедленно отправилась на Рю де ла Пэ. Луи, вернувшийся из Будапешта, только что услышал ужасную новость. «Внешне он спокоен, но совершенно не в себе», – писала она.
Нервничая из-за того, что увидит дочь, с которой он порвал отношения, так как прошлым летом она отказалась развестись с Рене, Луи попросил Биркхед сопровождать его к Анне-Марии. У него «больше не осталось плохих чувств к Рене, и он сказал, что это просто несчастливое стечение обстоятельств». Со временем, думала она, все это кончится. Анна-Мария между тем была сломлена: «Одна в постели и плачет навзрыд… У кровати лежит стопка писем Рене». Луи сидел рядом, «белый как простыня». Он был очень мил, призналась Биркхед, и принес Анне-Марии деньги, но… «был расстроен больше, чем готов признаться самому себе… Бедный Луи, я думаю, он сожалеет обо всем».
На парижских похоронах Рене к Луи присоединились его братья и сестра. В той же церкви, где Рене шестнадцать лет назад произносил брачные обеты, собрались прихожане, чтобы поддержать вдову и троих детей. Анна-Мария постепенно примирялась с отцом, но требовалось время. Вскоре после похорон Луи простился с дочерью. Пообещав сделать все, что в его силах, он вернулся в Венгрию, оставив Дево заниматься делами на Рю де ла Пэ.
«Тиары – это писк моды»
Жак и Нелли были страшно потрясены известием о смерти Рене. Думая об Анне-Марии, оставшейся с детьми, они тут же написали ей, приглашая приехать в Милтон-Хит, как только она почувствует себя готовой к путешествию. Жак беспокоился и о Луи. Его здоровье давно ослабло, и шок мог повысить и без того высокий уровень стресса. И все же, уговаривая старшего брата больше отдыхать, Жак вынужден был признать, что парижское отделение страдает без босса. А после ограбления на Рю де ла Пэ, 13 не хватало единства. Долгое отсутствие Луи в прошлом году было объяснимо, учитывая его проблемы с сердцем, но это создало подобие вакуума в Париже и «большое напряжение в офисе».
Британское общество переживало беспрецедентные времена. Бóльшую часть 1936 года скандальные отношения между королем и Уоллис Симпсон не попадали в британскую прессу. Однако в октябре король сделал ей предложение, а в следующем месяце он встретился с премьер-министром Стэнли Болдуином, чтобы объявить о своем намерении жениться на ней. Болдуин ответил, что британское общество никогда не примет разведенную женщину в качестве своей королевы. «Мне кажется, я знаю наш народ, – сказал премьер-министр. – Он готов многое вытерпеть в частной жизни, но не примет подобного в обществе». На встречах он изложил Эдуарду варианты: король должен либо отречься от миссис Симпсон, либо отречься от престола.
К декабрю новость о том, что будущий Эдуард VIII предпочел Уоллис Симпсон трону, попала в заголовки газет по всему миру. В пронзительном радиообращении из Виндзорского замка он объявил о своем отречении и покинул Великобританию. Леди Кунард, с ее хитрыми планами стать доверенным лицом будущей королевы Симпсон, была в ярости. «Как он мог так поступить со мной!» – воскликнула она, услышав новости. Когда слух об отречении распространился в британском обществе, власть имущие решили, что отмена предстоящей коронации вызовет слишком много проблем. До нее оставалось всего пять месяцев; сувениры уже поступили в продажу, публика начала строить планы, гости заказывали наряды и драгоценности. Чтобы все это не пропало даром, младшего брата Эдуарда, Георга VI, должны были короновать в мае: «В тот же день, но другой король», – пошутил он. Все, кто планировал приехать в Англию на торжества, включая Пьера и Эльму, могли не менять свои планы.
Для Cartier London первые несколько месяцев 1937 года были сумасшедшими. Глава дизайн-студии Жорж Массабио, проработавший на Нью-Бонд-стрит, 175 более двух десятилетий, поделил новые заказы между членами своей команды. Художники Джордж Черити и Фредерик Мью привнесли в работу разные точки зрения. В то время как Черити имел более классическую подготовку, Мью отвечал за инновационые геометрические конструкции. В 1935 году к лондонской команде присоединился талантливый французский художник и дизайнер Пьер Лемаршан, чей переезд через пролив отразил смещение центра тяжести от Парижа к Лондону в конце 1930-х годов.
В 1930-х Жак был сосредоточен на создании современных произведений искусства, не выходя за рамки бюджета, но коронация предложила отход от финансовых ограничений. Клиенты снова захотели дорогие украшения. После серебряного юбилея короля Георга V в 1935 году большие тиары пережили возрождение. «Вы заметили в последнее время, что диадемы – это абсолютный писк моды? – писал Vogue. – Женщины надевают их по малейшему поводу и всегда выглядят сногсшибательно». Коронация способствовала этому. Cartier London изготовил 27 диадем и головных украшений в 1937 году (по сравнению с 7 в 1936-м и 15 в 1938-м).
Покупателями были как сама королевская семья, так и преданные аристократические клиенты – такие, как леди Грэнард, которая, по словам светского хроникера Чипс Ченнон, «едва могла ходить под тяжестью драгоценностей». В 1936 году Cartier изготовил платиновую тиару с бриллиантами с каскадным узором из завитков, которую будущий король Георг VI купил для жены – королевы Елизаветы. Эту вещь, известную как диадема Halo, впоследствии будут носить четыре поколения королевской семьи. Особенный выход состоялся в 2011 году, когда Кэтрин Миддлтон, будущая герцогиня Кембриджская, надела ее на свою свадьбу с принцем Уильямом.
Индийские клиенты, приехавшие на коронацию, тоже не давали Cartier покоя. Жак скучал по Ранджи, покойному махарадже Наванагара, который в прошлом был его лучшим заказчиком; ныне его племянник и преемник стал постоянным клиентом. Унаследовав фантастическую коллекцию драгоценностей от дяди (многие из них сделал Жак), махараджа Дигвиджайсинхджи из Наванагара предложил перемонтировать их в стиле современного ар-деко. Они подружились, и Жак пригласил его остаться в Доркинге, когда тот приедет на коронацию. Жак с Нелли недавно купили дом, примыкающий к Милтон-Хит, и теперь отделывали его по высшему разряду, чтобы у махараджи было собственное пространство во время его приездов. Жак с особым нетерпением ждал возможности показать ему украшение для тюрбана, над которым работала мастерская English Art Works. С 61,5-каратным бриллиантом цвета коньяка, получившим имя «Тигровый глаз», он был поистине великолепен.
Дни в преддверии коронации были особенно насыщенными: некоторые клиенты в последнюю минуту просили внести изменения в свои драгоценности. Дорис Дьюк, которая привезла с собой бриллиантовое ожерелье, захотела, чтобы оно было укорочено (ранее просила его удлинить). В письме 1937 года из Нью-Йорка Гленцер признал, что мог бы внести изменения, прежде чем она уехала, и предложил сделать работу в Лондоне. «Я думал, что таким образом ты снова сможешь связаться с ней и показать, что у нас есть в Лондоне… я бы посоветовал найти ее в понедельник в отеле Dorchester».
Жак и Нелли приехали к поезду на вокзал Виктория, чтобы лично встретить махараджу Наванагара. Он был одним из тысяч гостей, стекавшихся в британскую столицу со всего мира. Хотя Картье не будут присутствовать в Вестминстерском аббатстве на самой коронации, они хотели принять участие в празднестве. Чтобы привлечь к себе как можно больше важных друзей и клиентов, Пьер организовал ужин в отеле Carlton, где остановились они с Эльмой. «Американцы в Лондоне засиживаются допоздна на коронационных празднествах», – сообщала Chicago Tribune, перечисляя гостей Картье, в том числе нью-йоркского политика Гровера Уэйлена, мэра Биаррица и друга герцога Виндзорского г-на Иригойена, а также архитектора Уильяма Уэллса Босворта, который проектировал магазин на Пятой авеню еще в 1916 году.
12 мая 1937 года, день коронации, был пасмурным. К Вестминстерскому аббатству начали прибывать высокопоставленные гости: Барбара Хаттон, принцесса Марина, махараджа Капурталы (в изумрудном украшении для тюрбана от Cartier), Дорис Дьюк. Пока они шли к скамьям, остальные слушали репортаж по радио. Пьер и Эльма в своем номере в отеле Carlton приветствовали тех, кого они пригласили, чтобы наблюдать за королевской процессией со своего удачно расположенного балкона. Приехали Жак и Нелли с дочерьми (сыновья были в пансионе), а также несколько друзей и клиентов из высшего общества, в том числе – Ганна Вальска, мадам Веснич и леди Монд.
После того как Эдуард VIII отрекся от престола ради любви, король Георг VI и королева Елизавета были коронованы в Вестминстерском аббатстве в 1937 году. Гости в королевской ложе – в обязательных тиарах
В аббатстве «ровно в половине первого руки достопочтенного Космо, архиепископа Кентерберийского, возложили корону святого Эдуарда на царственное чело». Толпа разразилась патриотическими аплодисментами. Все это было больше, чем коронация: публичное зрелище, демонстрация Британской империи, описанная американской прессой как «величайший день великолепия, когда-либо виденный Англией». Были пущены специальные поезда, чтобы доставить британцев со всей страны в столицу, тысячи людей заполнили улицы. Многие провели ночь перед коронацией в лондонских парках и на улицах, чтобы занять выгодное положение на шестимильной трассе. Когда король и королева покинули аббатство, толпы приветствовали их радостными возгласами. Компания Пьера и Эльмы подняла бокалы шампанского, когда облака разразились проливным дождем, а король с королевой отправились в Букингемский дворец в знаменитой золотой карете.
По ту сторону Канала, во французском замке, некая парочка слушала торжества по радио. Меньше чем через месяц они поженятся, став герцогом и герцогиней Виндзорскими. Пока же это просто американка Уоллис Симпсон, носящая на левой руке перстень с изумрудом, символизирующим жертву, принесенную ради нее королем.
В начале 1930-х годов Жак послал в Багдад доверенного человека, чтобы договориться о покупке нескольких значительных драгоценных камней. По прибытии коммивояжер узнал, что сделка должна быть проведена тайно и ему запрещено сообщать подробности по телеграфу в Лондон. Все, что было позволено сказать: нужна большая сумма как можно скорее. Доверяя своему сотруднику, Жак одобрил сделку и без промедления перевел деньги по телеграфу. За такую большую цену, предполагал он, Cartier приобретет огромное количество драгоценных камней. Но когда продавец вернулся, у него был только маленький мешочек. И один-единственный ценный камень: изумруд размером с птичье яйцо.
Жак был в восторге. Как знаток драгоценных камней, он восхищался возможностью увидеть и подержать в руках один из величайших изумрудов мира – великолепный экземпляр, принадлежавший когда-то Великим Моголам. Но как бизнесмен он был встревожен. Много лет назад, до революции в России, у них не было бы проблем с поиском богатых покупателей для такой вещи. Но 1930-е годы были совсем другой эпохой. Единственным вариантом для Cartier вернуть свои деньги было разрезать изумруд пополам и заново отполировать каждую половину в блестящий новый камень. Хотя Жаку было больно думать о том, чтобы расколоть фантастический изумруд, дело было превыше всего.
Итак, чудо-изумруд разделен надвое. Одна полированная половина продана американскому миллионеру. Другая, в 19,77 карата, была выбрана королем Эдуардом VIII в качестве центрального камня платинового обручального кольца для Уоллис Симпсон. Традиционно изумруды не используются для обручальных колец. По сравнению с бриллиантами камень мягкий и легко царапается при ежедневном ношении. Но король Эдуард VIII не интересовался традициями.
Как и в случаях с другими драгоценностями, которые он покупал для Уоллис, король попросил Cartier выгравировать на нем свое личное послание: «Мы теперь наши 27 × 36». Он сделал ей предложение 27 октября 1936 года – в тот день, когда Уоллис получила развод с Эрнестом Симпсоном.
По мере того как угасал пыл коронации и опускались флаги, тысячи иностранных гостей хлынули из Англии в Париж. Многие из них, приехавшие издалека, планировали провести время в Европе. Вторым пунктом после Лондона была долгожданная выставка современного искусства и технологий, которая открывалась в конце месяца во французской столице. Пьер, принимавший активное участие в продвижении этого события в Америке, пересек Ла-Манш вместе с Эльмой и с нетерпением ожидал торжественного ужина по поводу открытия. Как всегда, его работа для Франции была отмечена. В следующем году орден Почетного легиона возвысит его до звания Командора – третьего по значению после Гран-офицера и Гран-Круа.
Важным клиентам, приехавшим во французскую столицу на всемирную выставку 1937 года, Cartier предлагал сувенирные карманные часы из нержавеющей стали
Встретившись с коллегами в доме 13 по Рю де ла Пэ, Пьер обнаружил, что им не терпится услышать о коронации. Судя по тому, что они видели в газетах, это было уникальное событие. Они завидовали английскому общественному энтузиазму. Жизнь во Франции не была такой беззаботной. Промышленное производство пришло в упадок, безработица – высокой, Народный фронт начал распадаться, что привело к политической неопределенности. «Очень жаль, что существует такая разница между духом английского народа и французов», – заметил старший администратор Cartier Paris Жорж Мери, отметив свою веру в то, что «после этого беспокойного периода Франция восстановит свои традиционные качества».