Решая первую задачу, К. Менгер, вслед за представителями ранней теории полезности, полагал, что различие в значении для людей отдельных удовлетворений потребностей предопределяется степенью их важности. Среди них наибольшее значение имеют те потребности, от удовлетворения которых зависит сохранение жизни каждого человека. К ним относятся потребности в пище, одежде, жилище и т. д. Но при удовлетворении этих потребностей существует известный предел, нарушение которого оказывает негативное влияние на жизнедеятельность людей. Так, удовлетворение потребности в пище сначала имеет наиболее полное значение для сохранения жизни человека. Дальнейшее ее потребление имеет значение для сохранения здоровья. Наконец, последующее потребление пищи совершается ради удовольствия, которое постепенно понижается. В конечном счете оно достигает такого предела (границы), когда потребности в пище удовлетворены настолько полно, что всякое «дальнейшее принятие ее не служит ни сохранению жизни, ни поддержанию здоровья, ни достижению удовольствия, но становится безразличным для потребителя, а затем превращается уже в мучение и угрожает опасностью здоровью и даже жизни».[371]
Для более наглядной иллюстрации сути этого вопроса К. Менгер предложил следующую таблицу, где по столбцам расположены шкалы (виды) потребностей в благах в порядке понижения их значения для жизнедеятельности человека (римские цифры), а по строкам – последовательные акты удовлетворения потребностей в порядке их убывания (арабские цифры):
Из этой таблицы видно, что виды потребностей в конкретных благах и степень удовлетворения самих потребностей базируются на принципе соизмеримости их значения для жизни каждого человека, т. е. по мере насыщения его потребностей значение конкретных благ понижается. По мнению автора, этот принцип имеет универсальный характер, поскольку он позволяет понять суть хозяйственной деятельности на каждой ступени общественного развития.[372] Поэтому «познание различного значения, какое имеет для людей удовлетворение различных потребностей и отдельных актов этого удовлетворения, является в то же время конечной причиной различия в ценности благ».[373]
В контексте субъективно-психологической трактовки ценности К. Менгер стремился решить и вторую задачу. В этой связи он указывал на трудность определения ценности всякого блага. Дело в том, что если бы удовлетворение каждой отдельной конкретной потребности осуществлялось посредством только одного блага, не пригодного для удовлетворения другой потребности, то ценность данного блага равнялась бы тому значению, которое оно имело бы для удовлетворения конкретной потребности в зависимости от его количества, находящегося в распоряжении данного хозяйствующего субъекта. «Однако в обыденной жизни отношения между доступными распоряжению благами и нашими потребностями обыкновенно гораздо более сложные. Здесь в большинстве случаев не одно благо, а известное количество их соответствует не одной потребности, но комплексу потребностей, и, таким образом, от обладания известным количеством благ зависит то меньшее, то большее количество удовлетворений потребностей, весьма различных в своем значении, и, с другой стороны, каждое отдельное благо обладает годностью удовлетворять каждую из этих различных по своему значению потребностей».[374]
Опираясь на метод робинзонады, К. Менгер пояснял свою мысль весьма примитивным примером. Предположим, что изолированно хозяйствующий земледелец после жатвы располагает 200 мерами зерна. Одна часть этого количества зерна обеспечивает ему сохранение жизни и жизни его семьи до будущей жатвы, другая – поддержание здоровья всех членов семьи, третья служит материалом для посева на следующий год, четвертая употребляется на производство пива, спирта и других предметов роскоши, пятая – на вскармливание скота; оставшееся же количество зерна, не употребляемое на удовлетворение каких-либо важных потребностей, предназначается для вскармливания животных, составляющих также предмет роскоши, чтобы все же как-нибудь извлечь из данного количества зерна определенную пользу. «Таким образом, удовлетворения потребностей, в отношении которых земледелец зависит от находящегося в его руках зерна, весьма различны. Прежде всего он обеспечивает свою жизнь и жизнь своей семьи, затем обеспечивает дальнейший ход своего хозяйства, что составляет важную основу его постоянного благополучия, наконец часть зерна он затрачивает на цели удовольствия, опять-таки имеющие для него различное значение».[375]
В этой связи возникает вопрос: какую ценность при таких условиях имеет определенное количество зерна для данного земледельца, если это зерно одинакового качества? Иначе говоря, будет ли количество зерна, обеспечивающее жизнь земледельцу и членам его семьи, иметь для всех них большую ценность, чем то, которое обеспечивает им здоровье, следующее – большую, чем то, которое дает возможность обрабатывать землю; последнее опять-таки большую, чем то, которое употребляется на предметы роскоши, и т. д.?
Отвечая на этот вопрос, К. Менгер писал: «Никто не станет отрицать, что значение удовлетворений потребностей, обеспеченных в данном случае отдельными частями количеств доступного распоряжению зерна, весьма различно и представляет собой шкалу, начинающуюся значением, обозначенным нами цифрой 10, и кончающуюся значением, обозначенным цифрой 1; в то же время никто не станет утверждать, что одни меры зерна (например, те, которые сельский хозяин предназначает на содержание себя и своей семьи до следующей жатвы) будут иметь для него более высокую, другие того же качества (например, те, из которых он станет изготовлять напитки, составляющие предмет роскоши) – менее высокую ценность».[376]
В этом случае, как и во всяком другом, величина ценности зависит от значения удовлетворения конкретных потребностей посредством доступных распоряжению определенных количеств тех или иных благ. Чем выше это значение, тем выше величина ценности, и наоборот. Такова общехозяйственная закономерность.
В соответствии с ней любое хозяйствующее лицо, обладающее некоторым количеством благ, всегда стремится к возможно полному удовлетворению своих наиболее важных потребностей, отказавшись от удовлетворения наименее важных. Поэтому «… в каждом конкретном случае от наличия в распоряжении хозяйствующего лица определенной части всего доступного распоряжению количества блага зависят лишь те удовлетворения потребностей, которые между удовлетворениями, обеспеченными всем количеством блага, имеют наименьшее значение для данного лица, и поэтому ценность такой части доступного распоряжению количества равна для этого лица значению, которое имеют для него наименее важные из всех удовлетворений потребностей, обеспеченных всем количеством, и зависящие от этой части».[377] Следовательно, ценность данного количества благ, доступных распоряжению хозяйствующих лиц, определяется в каждом конкретном случае наименьшим значением удовлетворения их потребностей посредством этих благ.
Разъясняя суть этого положения, К. Менгер вновь обратился к довольно примитивному примеру. Представим себе изолированно хозяйствующего Робинзона на скалистом морском острове с единственным источником пресной воды. Предположим, что для сохранения жизни Робинзону ежедневно нужно 1 ведро воды для утоления жажды, 19 ведер – для питья животных, 10 ведер – для мытья и стирки, 30 ведер – для содержания животных, 20 ведер – для полива цветника и 20 литров – для питья новых животных. Таким образом, Робинзон нуждается ежедневно в 100 ведрах воды, остальному количеству он не нашел бы применения.
Допустим, что источник дает ежедневно 200 ведер воды. В этом случае Робинзон может полностью удовлетворить свои потребности в количестве 100 ведер воды. Остальные же 100 ведер воды не будут иметь для него никакой ценности, а потому не может быть и речи о мере (величине) последней. Но если вследствие какого-либо явления природы (например, засухи) источник заметно иссякнет и станет давать лишь 90 ведер воды, то Робинзон будет испытывать нужду в недостающих ему 10 ведрах. В таком случае от наличия в его распоряжении данного количества воды уже будет зависеть удовлетворение конкретной потребности. Поэтому каждое ведро воды будет иметь для него особое значение, называемое ценностью.
Чем больше будет иссякать источник, тем более ощутимее будет Робинзон испытывать потребность в каждом ведре воды, отказываясь при этом от удовлетворения менее насущной потребности: сначала от приобретения новых животных, затем от полива цветника и т. д., пока, наконец, не наступит такой момент, когда иссякнет полностью запас воды в источнике, вследствие чего сохранение жизни Робинзона станет невозможным. Следовательно, ценность каждого ведра воды для него будет равна значению удовлетворения наименее важных потребностей. Если вначале она была равна нулю, то теперь может быть выражена числом 10, т. е. приобретает наивысшее значение.
Вышеизложенное свидетельствует о том, что в основе теории субъективной ценности К. Менгера лежат следующие постулаты.
Во-первых, абстрактный подход к трактовке натурального хозяйства обособленного индивида, рассматриваемого вне связи с конкретно-историческими условиями общества. Такой подход позволяет претендовать данной теории на умозрительную универсальность, лишенную всякой социальной определенности. Как справедливо заметил Б. Селигмен, «универсальная теория, которую пытались создать Менгер и его ученики, в гораздо большей степени применима к хозяйству Робинзона Крузо, чем к смешанной системе частного, монополистического и общественного предпринимательства, существующей в настоящее время… Создается впечатление, что вся их теория воплощала точку зрения абстрактного схематического экономического человека, рассматриваемого вне связи с окружающей средой, под воздействием которой он, вероятно, и сформировался. И нигде это не поражает читателя так сильно, как в ранних работах представителей австрийской школы, рассматривавших основы теории благ».[378]
Во-вторых, весьма своеобразное применение метода робинзонады. Как известно, этот метод получил широкое распространение в период становления классической буржуазной политической экономии. По словам К. Маркса, «единичный и обособленный охотник и рыболов, с которых начинают Смит и Рикардо, принадлежат к лишенной фантазии выдумкам XVIII века».[379] В этом отношении К. Менгер, как и другие представители австрийской школы, следовал лишь той традиции, которая была установлена еще классиками политэкономии.
Вместе с тем между австрийскими экономистами и экономистами-классиками имеется одно весьма существенное различие, касающееся трактовки указанного метода. Имея в виду это различие, И.Г. Блюмин писал: «Классики рассматривали Робинзона как типичного выходца из товарно-капиталистического общества; ограниченность исторического кругозора классической школы выразилась в том, что она не смогла представить себе другой формы производства, кроме капиталистической; психология изолированного рыболова или охотника поэтому рисуется как идентичная психология капиталиста-предпринимателя. Австрийцы пошли по диаметрально противоположному пути. Они пытаются современных капиталистов представить в образе Робинзонов; они фактически идут слишком далеко в отрицании исторических границ капитализма; они отрицают даже существование его в тех условиях, где последний неограниченно царит. Они пытаются товарное хозяйство превратить в совокупность натуральных хозяйств. В то время как последние остатки натурального хозяйства терпят жесточайшие поражения и изгоняются из всех уголков земного шара, натуральное хозяйство находит себе последнее убежище, последний приют в экономической теории австрийцев».[380]
В-третьих, понимание ценности как суждения о значении, или полезности, хозяйственных благ, доступных распоряжению. Не мудрствуя лукаво, К. Менгер опирался при этом на обыденный опыт хозяйственной деятельности, где каждый субъект всегда стремится к наиболее полному удовлетворению своих потребностей. Такова логика «здравого смысла». Однако К. Менгер изображал ее весьма превратным образом. Абсолютизируя количественный подход, он трактовал ценность как субъективно-психологическое явление, всецело зависящее от сознания данного субъекта. Что же касается объективной стороны ценности, то она по существу игнорировалась им (заметим, попытка автора выявить ее субъективные и объективные моменты не увенчалась успехом, поскольку она опиралась на решающую роль познания в определении значения хозяйственных благ, что неизбежно вело к отождествлению этих моментов).[381] Между тем ценность имеет не только субъективную, но и объективную сторону. Последняя раскрывается лишь в процессе материально-производственной деятельности, в ходе которого формируются специфически ценностные отношения людей к окружающему миру. Иными словами, материальное производство является основой того, что вещи, предметы окружающего мира превращаются в блага, приобретают для человека определенное значение, т. е. ценность. Следовательно, ценность – это социальная категория, характеризующая значимость объекта в каждый данный исторический период времени.
В-четвертых, определение величины ценности хозяйственных благ наименьшей (предельной, по определению Ф. Визера) значимостью, или полезностью, последней единицы из числа тех благ, удовлетворяющей наименее насущную потребность отдельного индивида. Но такое определение характеризует особую, экстремальную, нетипичную ситуацию, в которой может оказаться человек. В обычных, нормальных условиях дело обстоит иначе. Каждый человек стремится к максимизации полезности. Поэтому ценность любой вещи определяется не наименьшей, а напротив, наибольшей полезностью. Кроме того, величина ценности определялась автором, исходя не из экономической природы данного блага, воплощенного в последней единице, а из субъективно-психологической оценки ее полезности хозяйствующим субъектом с точки зрения степени насыщения его физиологических потребностей. Такой вульгарный подход не имеет ничего общего с экономической наукой, поскольку он покоится исключительно на психологии человеческого поведения. Обращая внимание на это обстоятельство, Б. Селигмен писал: «Критики теории Менгера вполне справедливо указывали на то, что описанные им психологические факторы не имеют никакого отношения к объективным экономическим процессам. Хотя современная теория признает роль антиципирования и намерений ex ante, но, что не менее важно, она отвергла психологические изыскания в области экономической науки. При этом исходят из следующих соображений: экономический анализ должен иметь дело лишь с фактами хозяйственной жизни, а не с психологической схемой деятельности. Правда, и при экономическом анализе должны быть приняты во внимание пределы действий человека, связанные с существованием более широкой общественной структуры».[382]
Опираясь на теорию субъективной ценности, К. Менгер пытался разрешить, известный еще со времен А. Смита, так называемый парадокс стоимости (ценности) воды и алмазов (бриллиантов, золота). По К. Менгеру, «бриллианты и золото столь редки, что все доступные распоряжению людей количества первых могли бы поместиться в ящике, а все доступные распоряжению людей количества второго – в одной большой комнате, в чем можно убедиться путем простого вычисления. Наоборот, вода для питья имеется на земле в столь большом количестве, что едва ли можно себе представить резервуар, который вместил бы всю ее. Поэтому люди имеют возможность удовлетворять лишь важнейшие потребности из тех, удовлетворению которых служат золото и бриллианты, а свою потребность в воде для питья они не только могут вполне удовлетворить, но еще спокойно глядеть, как большие количества этого блага остаются без употребления, так как нет возможности использовать все доступное их распоряжению количество. От конкретных количеств воды для питья при обыкновенных условиях не зависит ни одна человеческая потребность в том смысле, что при отсутствии в распоряжении людей этого конкретного количества ни одна потребность не осталась бы неудовлетворенной, тогда как по отношению к золоту и бриллиантам даже наименее важные изо всех потребностей, покрываемые всем доступным распоряжению количеством, все еще имеют для хозяйствующего лица относительно высокое значение. Поэтому конкретные количества воды для питья не имеют обыкновенно никакой ценности для хозяйствующих людей, конкретные же количества золота или бриллиантов имеют весьма высокую ценность».[383]
Итак, согласно К. Менгеру, разрешение данного парадокса обусловливает необходимость разграничения общего и конкретного количества указанных благ, доступных распоряжению людей, посредством которых они удовлетворяют свои различные потребности. Поскольку бриллианты и золото относятся к числу редких, или экономических, благ, надобность в которых превышает их общее количество, то эти блага служат удовлетворению лишь наиболее важных потребностей хозяйствующих лиц, имеющих для последних относительно высокое значение. Напротив, вода есть свободно доступное, или неэкономическое, благо, общее количество которого превышает надобность в нем. Более того, от наличия конкретного количества воды при обыкновенных условиях не зависит вообще ни одна человеческая потребность, поскольку каждая из них удовлетворяется в полном объеме, сверх которого остается еще без употребления большое количество воды. Отсюда следует, что общая полезность бриллиантов (золота) ниже общей полезности воды. Но конкретная полезность бриллиантов (золота) выше конкретной полезности воды. Поэтому каждая конкретная единица первого блага (золото, бриллианты) имеет весьма высокую ценность, а каждая конкретная единица второго блага (вода) не имеет никакой ценности.
Отсюда видно, что приведенные рассуждения покоятся на вышеупомянутых положениях. Во-первых, на абсолютизации количественного подхода к анализу экономических явлений. В соответствии с ним решающая роль в хозяйственной жизни отводится фактору редкости, т. е. ограниченности благ, возможности распоряжения ими. При этом сами блага рассматриваются как блага вообще, независимо от исторически определенной экономической формы.
Во-вторых, разграничение благ на экономические и неэкономические истолковывается автором весьма превратным образом. Дело в том, что он относит бриллианты (золото) к экономическим благам (надобность в таких благах превышает их количество), а воду – к неэкономическим (количество таких благ превышает надобность в них). Абсурдность и нелепость данного разграничения очевидна даже с точки зрения «здравого смысла». В действительности же эти блага являются даровыми, естественными («неэкономическими», по авторской терминологии), поскольку они непосредственно даны природой. Количественное различие между ними не меняет их принадлежности к данному виду благ. Редкость первого блага (бриллианты, золото) свидетельствует лишь о том, что оно составляет предмет роскоши, посредством которого удовлетворяются отнюдь не наиболее важные потребности хозяйствующих лиц, а потребности чисто эстетического (престижного) характера, обусловленного социальным положением этих лиц, не имеющего по существу столь важного значения в сравнении со значением второго блага (воды).
В-третьих, ценность трактуется автором исключительно с точки зрения потребительского поведения отдельного индивида, его психологической оценки значения полезности упомянутых благ. Спрашивается, оценку какого индивида следует считать мерой их ценности? Вразумительного ответа на этот вопрос автор не дал, а ограничился лишь указанием на некие экстремальные условия, в которых может оказаться такой индивид, располагая данными благами.[384]
Не случайно К. Менгер постоянно подчеркивал, что сущность и мера ценности по своей природе субъективны. В этой связи он писал: «Но и мера ценности также, безусловно, субъективной природы, и поэтому благо может сообразно различию в круге потребностей и доступном распоряжению количестве иметь для одного хозяйствующего субъекта большую ценность, для другого – малую, для третьего – совсем никакой. Чем один пренебрегает или на что он обращает мало внимания, того другой добивается, от чего один отказывается, то другой подбирает, и в то время как один хозяйствующий субъект ценит определенное количество одного блага наравне с большим количеством другого, у иного мы нередко наблюдаем обратную оценку.
Поэтому ценность субъективна не только по своему существу, но и по своей мере. Блага имеют ценность всегда для определенных хозяйствующих субъектов и в то же время имеют для них определенную ценность».[385]
Порочность такой трактовки заключается не в том, что К. Менгер стремился раскрыть субъективную природу ценности, которая действительно характеризует отношение любого хозяйствующего субъекта к конкретному благу, оценку значимости его полезности с точки зрения удовлетворения определенных потребностей данного субъекта, а в том, что он отрицал объективную природу ценности этого блага, становящегося при известных условиях товаром. Отождествляя благо как таковое с товаром, К. Менгер полагал, что и сущность, и мера ценности всецело зависят от субъективных оценок отдельного хозяйствующего субъекта, а потому не могут иметь своей объективной основы. Но в таком случае исключается возможность эквивалентного обмена благами, поскольку каждый хозяйствующий субъект дает свою оценку их полезности, а стало быть, и ценности, независимо от субъективных оценок других.
Игнорируя это обстоятельство, К. Менгер предпринял очередную попытку опровергнуть трудовую теорию стоимости. Суть выдвинутых им аргументов такова. Ценность любого блага всегда равна значению удовлетворения потребности хозяйствующего индивида в зависимости от наличия в его распоряжении данного блага. Тот факт, затрачен ли и в каком количестве труд и другие блага на производство последнего, не находится в необходимой и непосредственной связи с величиной его ценности. Поэтому всякое «неэкономическое благо (например, количество дерева в первобытном лесу) не приобретает для людей ценности от того, что на производство его были затрачены большие количества труда или других неэкономических благ; найден ли бриллиант случайно или же добыт из месторождений путем затраты тысячи рабочих дней – это совершенно безразлично для его ценности; вообще в практической жизни никто не задается вопросом, какова история происхождения блага, но при обсуждении его ценности каждый имеет в виду те услуги, которые оно окажет и которых нужно было бы лишиться при отсутствии его в распоряжении».[386]
Кроме того, количество труда или прочих предметов производства, необходимое для воспроизводства благ, не является моментом, определяющим меру их ценности. Так, есть много невоспроизводимых благ (например, раритеты, картины старых мастеров и т. д.). Есть также много явлений народного хозяйства, обладающих ценностью, воспроизвести которые невозможно, а потому указанный момент не может быть принципом, определяющим меру ценности.
Наконец, ценность производственных средств, необходимых для воспроизводства многих благ (например, платьев, вышедших из моды, устаревших машин и т. д.), в некоторых случаях бывает выше, чем ценность произведенного продукта. Отсюда следует, что «ни затраченное на производство блага, ни необходимое для его воспроизводства количество труда или других благ не является моментом, определяющим меру ценности благ; таковым является величина значения тех удовлетворений потребностей, по отношению к которым мы сознаем свою зависимость от наличия в нашем распоряжении блага, так как этот принцип определения ценности применим ко всем случаям явлений ценности и нет из него исключения в пределах человеческого хозяйства».[387]
[371] Там же. С. 104. В этой связи необходимо отметить, что еще в 1854 г. Г. Госсен сформулировал два закона, которым подчиняются получаемые людьми удовольствия. Первый закон выражает два положения: а) в одном непрерывном акте потребления полезность последующей единицы потребляемого блага убывает; б) при повторном акте потребления полезность каждой единицы блага уменьшается по сравнению с ее полезностью при первоначальном потреблении. Суть второго закона такова: чтобы получить максимум полезности от потребления данного набора благ за ограниченный период, нужно каждое из них потребить в таких количествах, при которых предельная полезность всех потребляемых благ будет равна одной и той же величине. / См. Законы Госсена // Экономическая школа. 1992. Вып. 2. С. 39–41.
[372] См. Австрийская школа в политической экономии: К. Менгер, Е. Бем-Баверк, Ф. Визер. С. 106−107.
[373] Там же. С. 107.
[374] Там же.
[375] Там же. С. 108.
[376] Там же.
[377] Там же. С. 110.
[378] Селигмен Б. Основные течения современной экономической мысли. С. 165.
[379] Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. Ч. I. С. 17. Характеризуя суть данного метода, К. Маркс писал: «Это – робинзонады, которые отнюдь не являются – как воображают историки культуры – лишь реакцией против чрезмерной утонченности и возвращением к ложно понятой природной, натуральной жизни… А в действительности это, скорее, – предвосхищение того “гражданского общества”, которое подготовлялось с XVI века и в XVIII веке сделало гигантские шаги на пути к своей зрелости. В этом обществе свободной конкуренции отдельный человек выступает освобожденным от природных связей и т. д., которые в прежние исторические эпохи делали его принадлежностью определенного ограниченного человеческого конгломерата. Пророкам XVIII века, на плечах которых еще всецело стоят Смит и Рикардо, этот индивид XVIII века – продукт, с одной стороны, разложения феодальных общественных форм, а с другой – развития новых производительных сил, начавшегося с XVI века, – представляется идеалом, существование которого относится к прошлому; он представляется им не результатом истории, а ее исходным пунктом, ибо именно он признается у них индивидом, соответствующим природе, согласно их представлению о человеческой природе, признается не чем-то возникающим в ходе истории, а чем-то данным самой природой…
[380] Блюмин И.Г. Субъективная школа в политической экономии. Т. I. С. 71.
[381] «В самом деле, с точки зрения теории субъективной ценности получается, что одинаковые блага у одного и того же хозяйственного субъекта в одно и то же время получают совершенно разные оценки, следовательно, обладают различными “ценностями” в зависимости от того, какую потребность этого индивида они удовлетворяют. При таком подходе категория “ценности” утрачивает характер всеобщности и выступает как нечто столь единичное и случайное, что не может быть объектом изучения политической экономии» / Афанасьев В.С. Этапы развития буржуазной политической экономии (Очерк теории). С. 287.
[382] Селигмен Б. Указ. соч. С. 165.
[383] Австрийская школа в политической экономии: К. Менгер, Е. Бем-Баверк, Ф. Визер. С. 120.
[384] «В пустыне же, где от одного глотка воды нередко зависит жизнь путешественника, можно представить себе обратный случай, когда от фунта воды зависят более важные удовлетворения потребностей, нежели даже от фунта золота. Вследствие этого в данном случае ценность фунта воды должна была бы быть для такого индивида большей, чем ценность фунта золота». / Там же. С. 121. Спрашивается, нужно ли доказывать эту элементарную истину? Ведь она очевидна.
[385] Там же. С. 124–125.
[386] Там же. С. 125. «Поэтому, – пояснял далее автор, – нередко блага, на которые затрачивается много труда, не имеют ценности, другие, на которые не затрачивается труда, имеют большую ценность, а различные блага, из которых на одни затрачивается много, а на другие мало или вовсе не затрачивается труда, имеют одинаковую ценность для хозяйствующих людей. Таким образом, количество труда или других средств для производства, затраченное на производство блага, не может быть моментом, определяющим меру его ценности. Правда, сравнение ценности продукта с ценностью затраченных на его производство производственных средств показывает нам, было ли и в какой мере целесообразным и экономическое производство его, следовательно, уже прошедший акт человеческого хозяйства; на ценность же самого продукта затраченные на его производство количества благ не имеют ни необходимого, ни непосредственного определяющего влияния» / Там же.
[387] Там же. С. 126.