Диалектика капитала. К марксовой критике политической экономии. Процесс производства капитала. Том 1. Книга 1: читать начало книги онлайн

Возникновение теории предельной полезности было обусловлено главным образом следующими обстоятельствами.

Во-первых, в последней трети XIX в. начался бурный процесс развития буржуазных отношений не только в Англии, но и в странах континентальной Европы и США, в ходе которого стали довольно интенсивно формироваться предпосылки для перехода от классического капитализма к монополистическому. По мере углубления общественного разделения труда, роста его производительности значительно увеличился объем и ассортимент производимых товаров. В результате существенно расширились границы рынка, усилилась взаимозависимость между его субъектами и конкурентная борьба между ними. В этих условиях произошла весьма важная трансформация в рыночных отношениях, связанная с образованием «рынка покупателя, превратившего покупателя в активного и значимого субъекта рыночных отношений. С переходом от рынка продавцов к рынку покупателей (потребителей) экономическая роль последних существенно возрастает. Вместо той или иной формы товарного дефицита, свойственного рынку продавцов, появляется “рыночное изобилие”, доступ к которому лимитирован только наличием покупательной способности и которому, следовательно, свойствен денежный дефицит. Возникает совершенно новый фактор хозяйственной жизни: процессы производства и обращения товаров все в большей степени начинают подвергаться контролю со стороны покупателей. Соответственно с этим появляется необходимость в осмыслении этого нового мощного фактора экономического развития».[333]

Во-вторых, в этот период, с одной стороны, резко обострились классовые противоречия капиталистического общества, наиболее яркой формой проявления которой стали события Парижской Коммуны (1871) – первой пролетарской революции, оказавшей большое влияние на развитие общественных наук. С другой стороны, углубился кризис неклассической по-литической экономии, где господствовали концептуальные взгляды Дж. С. Милля, страдавшие эклектичностью и в силу этого внутренней противоречивостью. Попытка опровержения классической доктрины, предпринятая немецкой исторической школой, не увенчалась успехом. В таких условиях возникла необходимость в создании качественно иной теории, способной вывести неклассическую политэкономию из кризисного состояния и одновременно противостоять растущему авторитету марксизма как революционно-критической теории. Согласно Б. Селигмену, это было вызвано тем, что «критика капитализма… становилась все сильней, и теперь казалось уже невозможным выражать представления о социальном строе в действительно нейтральных категориях. Карл Маркс придал классической доктрине такое направление, которое вызывало беспокойство. Казалось, что необходимо дать отпор этой тенденции, и маржиналистская доктрина, вероятно, преследовала указанную цель».[334]

В-третьих, перед буржуазными экономистами встала серьезная проблема: необходимо было разрушить самую основу трудовой теории стоимости, включая и ее марксистскую интерпретацию, отрицательного отношения к которой они никогда не скрывали. Решение этой проблемы осуществлялось посредством выработанной ими весьма своеобразной методологии, ориентированной, с одной стороны, на изучение не глубинных, сущностных закономерностей развития капиталистической экономики, а ее внешних форм, функциональных связей, складывающихся между людьми по поводу обмена хозяйственными благами; с другой стороны, на объяснение этих форм и связей не с точки зрения политической экономии, а с точки зрения других общественных и естественных наук. Сообразно этому в качестве конечных причин экономических явлений стали рассматриваться явления неэкономические (правовые, этические, психологические и т. п.).[335]

Подобная трактовка всецело предопределяется логикой развития неклассической политической экономии, которая «шла от того уровня понимания сущности экономических явлений, который им оставила классическая школа, к внешней видимости явлений, ликвидируя научные завоевания классиков. Следующий шаг – это переход от апологетического описания внешней видимости экономических явлений (при сохранении этого последнего) к подобному же описанию поверхностных неэкономических явлений, изучаемых другими науками. Построенные по этому принципу вульгарные экономические теории в самых существенных пунктах выходят за пределы собственно экономической трактовки экономических процессов. В связи с этим данную разновидность вульгаризации буржуазной политической экономии в отличие от интенсивной (экономической) формы можно было бы назвать экстенсивной (неэкономической) формой».[336]

Своеобразие этой формы оказало существенное влияние на формирование методологии маржинализма, основными принципами которой явились примат потребления над производством, признание редкости благ, хозяйственный индивидуализм, рациональность поведения потребителей, субъективно-психологическая оценка экономических явлений, абстрактность, внеисторичность и скрытая идеологизация экономического анализа.[337] В соответствии с этой методологией и была разработана теория предельной полезности (как, впрочем, и другие маржиналистские теории).

В этой связи важно отметить, что теория предельной полезности выросла не на пустом месте. Напротив, она имеет глубокие идейные истоки. Так, еще античные философы выдвинули положение, согласно которому ценность блага определяется его полезностью.[338] Аналогичную точку зрения можно обнаружить и у средневековых схоластов, например, у Ф. Аквинского. Однако целостную разработку теории полезности дали буржуазные экономисты конца XVIII в. Э. Кондильяк и Ф. Галиани. Исходя из этой теории, они стремились обосновать следующие положения: 1) цена есть результат субъективных оценок, которые в свою очередь определяются полезностью и редкостью вещей; 2) редкие или ограниченные вещи имеют наибольшую ценность, так как потребность в них весьма высока; 3) ценность вещей зависит от их количества, находящегося в распоряжении каждого человека в данный момент времени и в данном месте; 4) величина ценности определяется не общей полезностью вещей, а конкретной полезностью данной вещи, взятой в отдельности.[339] Поэтому «у представителей теории полезности мы встречаем целый ряд идей, которые получили затем более детальную разработку в трудах субъективной школы, так, например, идею конкретной полезности, идею зависимости ценности производительных благ от ценности потребительных благ (высказывалась Галиани), идею недооценки будущих благ по сравнению с настоящими благами (высказывалась Кондильяком), идею результатов субъективных оценок, в качестве которой выступает цена, идею закона убывающей полезности, т. е. закона, согласно которому с увеличением запасов какого-либо блага уменьшается потребность в последующих единицах этого блага».[340]

Именно эти идеи послужили исходным пунктом так называемого «залпового» открытия предельной полезности, совершенного представителями австрийской и математической школ маржинализма. Хотя эти школы возникли одновременно, тем не менее развивались они самостоятельно, независимо друг от друга. В силу известных причин наибольшую популярность в последней трети XIX в. получили работы экономистов австрийской школы.

Напомним, родоначальником и руководителем этой школы был К. Менгер. В своей работе «Основания политической экономии» (1871) он дал наиболее глубокое и последовательное изложение теории предельной полезности. В основе этой теории лежат следующие постулаты, заимствованные ее автором у Аристотеля и переосмысленные в соответствии с методологией маржинализма: 1) все явления окружающего мира, в том числе и экономические, взаимосвязаны между собой и подчинены закону причины и следствия; 2) жизнедеятельность каждого человека базируется на удовлетворении его потребностей, которое осуществляется посредством потребления хозяйственных благ; 3) решающую роль здесь играет феномен редкости, позволяющий понять, при каких условиях любой предмет является полезным, превращается в благо, становится хозяйственным благом, обладает ценностью, как велика мера этой ценности, как происходит экономический обмен благами между хозяйствующими субъектами, как образуются цены и т. д.; 4) в качестве важнейших предпосылок всякой хозяйственной деятельности выступают, с одной стороны, познание причинных связей указанных явлений, а с другой – право собственности, т. е. возможность свободно распоряжаться определенными предметами.

Опираясь на эти постулаты, К. Менгер писал: «Те предметы, которые обладают способностью быть поставленными в причинную связь с удовлетворением человеческих потребностей, мы называем полезностями, поскольку же мы познаем эту причинную связь и в то же время обладаем властью действительно применить данные предметы к удовлетворению наших потребностей, мы называем их благами».[341]

По К. Менгеру, для превращения предмета в благо необходимо наличие четырех условий:

1) человеческой потребности в данном предмете;

2) способности свойств предмета удовлетворять эту потребность;

3) познания человеком причинной связи между его потребностью и свойствами предмета;

4) возможности распоряжаться употребляемым предметом для удовлетворения данной потребности.

Однако предмет становится благом только в том случае, когда эти условия совпадают. Если же хотя бы одно из них отсутствует, то предмет никогда не может стать благом. Более того, если бы даже предмет уже обладал характером блага, но по каким-либо причинам лишился хотя бы одного из указанных условий, то он утратил бы характер блага.

«Следовательно, – писал К. Менгер, – предмет теряет характер блага, во-первых, когда изменение в сфере потребностей человека имеет следствием то, что нет потребности, к удовлетворению которой предмет был пригоден.

Во-вторых, такое же следствие наступит во всех тех случаях, где благодаря переменам в свойствах предмета теряется годность последнего быть поставленным в причинную связь с удовлетворением человеческих потребностей.

В-третьих, предмет теряет характер блага в силу того, что исчезает познание причинной связи между ним и удовлетворением человеческих потребностей.

Наконец, в-четвертых, благо теряет свой характер как таковое, когда исчезает возможность распоряжаться им, а именно когда люди не только не могут непосредственно употреблять предмет для удовлетворения своих потребностей, но и не имеют в своем обладании средств для того, чтобы опять подчинить его своей власти».[342]

Как мы увидим ниже, четыре вышеуказанных условия превращения предмета в благо впервые были сформулированы Г. Шторхом, ставшим одним из основоположников теории субъективной ценности. Подобно Г. Шторху, К. Менгер сосредоточил свое внимание на анализе предмета вообще, безотносительно к его общественной форме, специфическим условиям превращения данного предмета в благо. Поэтому К. Менгер отождествлял по существу предмет как таковой с полезностью, а последнюю – с потребительной стоимостью (ценностью).

Весьма важным К. Менгер считал вопрос о классификации благ. По его мнению, она может осуществляться по разным критериям. Так, в зависимости от способа установления причинной связи между человеческими потребностями и свойствами предметов он выделял, наряду с реальными, воображаемые блага, т. е. «такие предметы, которым приписывается характер благ только благодаря воображаемым их свойствам или благодаря воображаемым потребностям людей»[343]…

Особый научный интерес, по К. Менгеру, представляют блага, которые некоторые экономисты объединяют в отдельную «категорию благ под названием “отношений”».[344] К таким благам он относил фирмы, круг покупателей, монополии, права издания, патенты, вещно-промысловые права, авторские права и т. п. Смешивая по существу качественно различные явления (экономические, правовые, социальные и т. д.), автор полагал, что с хозяйственной точки зрения все субъекты данных явлений («отношений») совершают либо полезные действия (бездействия), либо оказывают друг другу услуги.[345] В конечном счете всю совокупность благ автор разделял на две большие группы: 1) материальные блага (включая и все силы природы, поскольку они являются благами); 2) полезные человеческие действия (в соответствующих случаях бездействия), наиболее важным из которых является труд.[346]

Подобная классификация благ свидетельствует, во-первых, о том, что ее автор трактовал сами блага в довольно широком смысле, относя к ним различные явления: субъекты экономических отношений, правовые акты, регулирующие хозяйственную деятельность, и т. д., что само по себе неправомерно; во-вторых, он придавал при этом особое значение вышеуказанным постулатам. Исходя из них, К. Менгер видел главную задачу политической экономии в уяснении причинного соотношения благ, потому что как во всех других науках, так и в этой науке «истинный и постоянный прогресс начинается только тогда, когда мы перестаем рассматривать объекты нашего научного наблюдения как разобщенные явления и будем стараться использовать их причинную связь и законы, которыми они управляются».[347]

Таким образом, по К. Менгеру, главная задача политической экономии, подобно другим опытным (естественным) наукам, заключается в исследовании не экономических отношений между людьми (эти отношения он считал «темными»), а индивидуального отношения человека к окружающим его предметам, условий их превращения в блага, причинной связи между ними, внутренних оснований их распределения, законов, которые управляют этой связью и этим распределением.

В этом контексте К. Менгер выделял два вида благ: 1) блага первого, или низшего, порядка, непосредственно удовлетворяющие человеческие потребности, т. е. предметы потребления; 2) блага высшихпорядков (второго, третьего, четвертого и т. д.), которые удовлетворяют человеческие потребности опосредованно, т. е. в качестве средств для производства благ первого порядка. Заметим, под потребительскими благами К. Менгер понимал все жизненно необходимые блага. Что же касается производительных благ, то они трактовались им весьма абстрактно. Дело в том, что у него речь шла не о средствах производства, состоящих, как известно, из предметов труда и средств труда (он не различал этих понятий), а именно о всех благах, служащих для производства потребительских благ. Поэтому к числу производительных благ К. Менгер относил довольно широкий круг благ: орудия труда, материалы, труд как таковой, работников и т. д.

В этой связи К. Менгер обращал особое внимание на одно весьма важное обстоятельство. По его мнению, характер всякого блага не есть некое свойство, присущее предмету. Напротив, этот характер предопределяется исключительно суждением человека о свойствах последнего. Иначе говоря, характер всякого блага есть не объективное, а чисто субъективное явление, всецело зависящее от познания причинной связи между данными благами и удовлетворением человеческих потребностей.

Раскрывая эту связь, К. Менгер сформулировал два «закона». Первый из них гласит: характер благ высшего порядка обусловлен наличием в нашем распоряжении соответственных комплементарных (взаимодополняющих) благ. Например, «если мы имеем в нашем распоряжении блага первого порядка, то нам предоставлена возможность употребить их непосредственно на удовлетворение наших потребностей. Если мы имеем в нашем распоряжении соответственные блага второго порядка, то в нашей власти преобразовать их в блага первого порядка и таким непосредственным образом применить их к удовлетворению наших потребностей. Если же в нашем распоряжении находятся только блага третьего порядка, то мы имеем возможность обратить их в соответственные блага второго порядка, последние же в свою очередь в соответственные блага первого порядка и таким, повторно опосредованным, образом блага третьего порядка применить к удовлетворению наших потребностей. Равным образом обстоит дело и со всеми благами высшего порядка, и мы постольку не сомневаемся в характере благ, поскольку в нашей власти имеется возможность действительного применения их к удовлетворению наших потребностей».[348]

Нетрудно видеть, что суть данного «закона» сводится к обычной банальности: все блага могут использоваться либо непосредственно в качестве потребительских благ, либо опосредованно в качестве производительных благ, в зависимости от характера их употребления. При этом последние трактуются весьма абстрактно, что не позволяет раскрыть их функциональную роль в процессе производства. Подобная трактовка была направлена на опровержение установленного классической школой деления трех факторов производства на труд, капитал и землю, среди которых решающая роль отводилась труду. В противоположность этому К. Менгер сознательно отождествлял эти факторы производства с так называемыми благами высшего порядка, или комплементарными благами. Тем самым К. Менгер стирал качественную грань между ними, полагая, что все они играют одинаковую роль в процессе производства. В результате комплементарные блага классифицировались им в зависимости от количества производственных стадий или процессов, лежащих в основе создания потребительских и иных благ. Такой абстрактный подход приводил в конечном счете к весьма тривиальным рассуждениям относительно самих «благ высшего порядка, а именно: мы ни в коем случае не в состоянии употребить единичное благо высшего порядка на удовлетворение наших потребностей, если в то же время не располагаем остальными (комплементарными) благами высшего порядка».[349] Если перевести это «мудрое» рассуждение на простой человеческий язык, то получим следующее утверждение: данное благо, удовлетворяющее определенную потребность, нельзя произвести, если отсутствует какой-либо компонент средств производства, например, предмет труда или средство труда.

Согласно второму «закону», характер благ высшего порядка обусловлен таким же характером соответственных благ низшего порядка. Это объясняется прежде всего тем, что наличие человеческих потребностей представляет собой одно из существенных условий благ, а потому если исчезают эти потребности, удовлетворение которых находится в причинном соотношении с данным благом, и не возникают новые потребности в нем, то оно перестает быть благом вообще. В итоге, «если установлено, что наличие человеческих потребностей, подлежащих удовлетворению, является всякий раз условием блага как такового, то в то же время ясно и то положение, что блага тотчас перестают быть благами, как только исчезают все потребности, удовлетворению которых они до сих пор служили, независимо от того, могут ли они быть поставлены в непосредственное или же более или менее опосредованное причинное соотношение с удовлетворением этих потребностей. Ясно именно то, что с исчезновением соответственных потребностей исчезает вся основа того отношения, которое, как мы видели, является источником сущности благ».[350]

[333] Афанасьев В.С. Первые системы политической экономии (Метод экономической двойственности). С. 305.

[334] Селигмен Б. Основные течения современной экономической мысли. М., 1968. С. 145.

[335] «Фальсифицируя явления, исследуемые неэкономическими науками, вульгарные экономисты пытаются представить их в качестве конечных причин экономических явлений. И здесь они, как правило, опираются на внешнюю видимость явлений, но явлений неэкономического характера.

[336] Там же. «Разумеется, – поясняет автор, – различие этих двух форм развития кризиса буржуазной политической экономии при всей его важности относительно. Экстенсивная форма выступает как своего рода продолжение, развитие и дополнение интенсивной: она в еще большей степени уводит от понимания действительной сущности капиталистических производственных отношений и законов, прибегая к их неэкономической интерпретации. Вместе с тем… интенсивная вульгаризация развивается и на базе экстенсивной, поскольку и в условиях господства этой последней процесс углубления вульгаризации не приостанавливается.

[337] В результате «принадлежащий представителям классической школы анализ реальных затрат был отвергнут, и предпочтение было отдано психологической трактовке издержек. Такая трактовка предполагала определенную систему понятий, характеризующую поведение человека; впоследствии она смогла превратиться в отправной пункт новой теории стоимости… Одну из своих главных задач – защиту статус-кво – маржиналисты, возможно, и выполнили бессознательно, но все же кажется очевидным, что они, как заметил однажды Гарви Пек, “по крайней мере усилили имевшиеся в классической теории слабые звенья и тем самым вновь утвердили теоретическую систему, опираясь на которую предприниматели и праздные капиталисты могли подыскать социальное оправдание для личного честолюбия или для деятельности в защиту своих привилегий”. Если же дело обстояло так, то маржинализм, стало быть, является своеобразной формой скрытой апологии тех, кого, используя термин Райта Миллса, можно назвать властвующей элитой (курсив наш. – Н. С.). Если же политическая экономия должна быть определена как наука, изучающая скорей богатство, чем благосостояние, тогда, разумеется, такой подход не должен вызывать каких-либо возражений» / Селигмен Б. Указ. соч. С. 145.

[338] Напомним, Аристотель был первым, кто обратил внимание на особую значимость степени полезности благ в хозяйственной жизни. По его мнению, эта степень находится в прямой зависимости от их количества. Поэтому более редкое благо ценится выше блага, имеющегося в изобилии. Например, золото дороже железа, хотя оно и менее полезно (в смысле общей полезности). Это объясняется тем, что приобретение такого блага намного труднее, а потому оно имеет более высокую ценность. Вместе с тем Аристотель указывал, что в повседневной жизни обычные блага ценятся гораздо больше редких, поскольку они преобладают и тем самым удовлетворяют насущные потребности. Следовательно, Аристотель фактически поставил, хотя и не разработал в деталях, вопрос о необходимости разграничения общей и конкретной полезности благ, полагая, что ограниченность последних служит важнейшим фактором, определяющим их ценность.

[339] Согласно Э. Кондильяку и Ф. Галиани, «редкие вещи обычно имеют наибольшую полезность, так как потребность в них является весьма сильной. Поэтому в пустыне могут заплатить сто луидоров за какой-нибудь стакан воды, между тем как для человека, стоящего у реки, ценность этого стакана воды является ничтожной. Обмен, по учению Кондильяка, представляет процесс, в котором каждый из участников получает некоторый выигрыш в ценности, обменивая менее полезный предмет на вещь, в которой чувствуется большая потребность. У Галиани мы встречаем весьма отчетливую разработку о конкретной полезности. Основу ценности Галиани видел в конкретной полезности данного количества благ, взятого в отдельности, причем эта полезность определяется различной степенью насущности потребности. Потребность в одном и том же благе, например в хлебе, может иметь различную интенсивность в зависимости от того, в какой мере насыщен наш голод. На основании своей теории Галиани пытался объяснить, почему хлеб имеет меньшую ценность, чем золото. Хотя весь запас хлеба, имеющийся в стране, удовлетворяет несравненно более важную и сильную потребность, чем весь запас имеющегося золота, но этого нельзя сказать об отдельных весовых единицах хлеба и золота. Хлеба имеется гораздо больше, чем золота, и поэтому потребность в первом удовлетворяется значительно полнее, чем потребность во втором» / Блюмин И.Г. Субъективная школа в политической экономии. Т. I. С. 11–12.

[340] Там же. С. 12.

[341] Австрийская школа в политической экономии: К. Менгер, Е. Бем-Баверк, Ф. Визер. М., 1992. С. 38.

[342] Там же. С. 39–40.

[343] Там же. С. 40.

[344] Там же. С. 41.

[345] «Если эти полезные действия или бездействие такого рода, что мы в состоянии распоряжаться ими, как это, например, действительно имеет место по отношению к кругу покупателей, фирмам, монопольным правам и т. д., то нет основания не приписывать им характера благ, не прибегая вместе с тем к темному понятию отношений (курсив наш – Н. С.) и не противопоставляя последних прочим благам как особой категории» / Там же. С. 42.

[346] См., там же.

[347] Там же. С. 43. Например, пояснял автор, хлеб, который мы потребляем, мука, из которой он изготовлен, зерно, из которого мелется мука, поле, на котором растет рожь, – все это лишь предметы блага. Но «подобное знание для нашей науки недостаточно; гораздо важнее, чтобы мы, как это имело место во всех других опытных науках, старались распределять блага по внутренним основаниям, узнать, какое место занимает каждое из них в причинном соотношении благ, и, наконец, исследовать законы, которым блага в этом отношении подчиняются» / Там же.

[348] Там же. С. 45.

[349] Там же. С. 45–46.

[350] Там же. С. 51.