– Ее больше нет, – упорствовала Адель на другом конце провода.
– У нее операция. Протезирование тазобедренного сустава. Это требует времени. Амация сказал, что, если операция будет долгой, это признак того, что заменяют весь сустав.
– Почему там не так, как в Израиле? – сказала Адель дрожащим голосом. – У нас каждые четверть часа врачи выходят и сообщают, что происходит. Нет-нет. Моя девочка умерла.
– Конечно, она жива! Не надо так говорить.
– Чудесно, что ты можешь так думать. Чудесно…
Через четыре часа операция успешно завершилась. С этим суставом все пришло в норму на ближайшие пятнадцать лет.
Через двенадцать дней отец с дочерьми вернулись в Израиль. Тимна проходила реабилитацию в больнице «Тель га-Шомер». Амация постепенно стал ездить из Рамат-Авива в «Тель га-Шомер» не каждый день, а два раза в неделю.
Прошел месяц, за ним другой. Внезапно Старшая Дочь поняла, что неведомо как главную роль тут играет совсем другой, только что появившийся на сцене, но все-таки давний персонаж, в то время как она сама изображает нелепого прохиндея-шута, ни одно слово которого не заслуживает доверия.
Дрора Маккей – двоюродная сестра Единственной Дочери, благословенна ее память, со стороны Адели. Правда, она и в худшие времена почти не давала о себе знать, потому что жила в Эдинбурге со своим мужем, шотландским лордом Маккеем.
При этом о существовании Дроры Маккей не забывали. Все понимали: Дрора Маккей всех превзошла. Ясное дело, она поймала удачу за хвост, неожиданно выскочив замуж за лорда Маккея в начале восьмидесятых и став настоящей леди. Лорд Маккей отличался высоким ростом, замечательной внешностью. К тому же он скрупулезно относился к одежде – всем бы так! Даже в палящую жару являлся на похороны в смокинге с галстуком и в черной шляпе.
По каким-то своим соображениям, уходящим в прошлое на много десятилетий, Адель не хотела, чтобы Старшая Дочь и Дрора Маккей пересекались, и на протяжении всех этих лет они почти не видели друг друга – разве что на похоронах, куда Дрора приезжала иногда с лордом, а иногда одна.
Маккей не жили в Бирмингеме, но чувствовали себя там как дома, в отличие от Старшей Дочери, не имеющей ничего общего с этим местом.
Дрора действительно показала себя и устроила Амации и дочерям квартиру в Бирмингеме на время операции и послеоперационный период. Теперь все стало ясно – Амация рассказал Старшей Дочери, что Адель заявила прямым текстом: она не хочет, чтобы Старшая Дочь жила в квартире, найденной Дророй Маккей. Поэтому Адель тогда наговорила ей с три короба: оставайся в Израиле, занимайся своими делами, как все люди, то есть готовься к переезду. А Старшая Дочь постеснялась спорить и уступила, отказавшись от идеи поехать в Бирмингем.
Настал вечер пасхального седера. Семья разделилась следующим образом: Амация с дочерьми поехали к друзьям в кибуц, Ирис и Надав – к Младшей Дочери, у которой все в жизни упорядочено, и она умеет двигаться вперед, не отвлекаясь на всякие там подлинные или вымышленные драмы. В последние годы она стала суеверна и поэтому скрывала все, что покупала или делала, не считая разве что ремонта, который было невозможно утаить.
Конечно же, Вивиан отправилась с ними на пасхальный седер к Младшей Дочери.
Старшая Дочь поехала к двум приятелям в центре Тель-Авива.
Надав и Ирис подвезли ее туда в ее машине, потому что достать такси было невозможно. Во всех крупных компаниях такси не брали трубку, словно хотели этим сказать: такси нет. Потом Надав и Ирис на ее машине поехали к Младшей Дочери, забрав по дороге Вивиан. Все молча соглашались с тем, что Старшей Дочери незачем приезжать к Младшей, потому что она может все испортить. Старшая Дочь не хотела ничего портить, но портила, да еще как. Выйдя на перекрестке, она смотрела вслед машине, направлявшейся на север, в Кфар-Саву, вместе с ее детьми, к которым скоро присоединится и ее мать.
Наверху, на пятом этаже, ее ждали друзья, приготовив вкусную еду, но на душе у Старшей Дочери внезапно сделалось очень плохо. Глубоко в ней сидело что-то, чему не находилось исцеления. Кроме того, стол был накрыт красной скатертью, а на подоконнике стоял ханукальный подсвечник, в котором горели все восемь праздничных свечей и девятая, шамаш, от которой зажигаются остальные, а мацы не было. С точки зрения традиции – сплошная эклектика.
Но не ханукальный подсвечник и отсутствие мацы были причиной ее слез. После двух стаканов вина лежавшая на душе тяжесть дала себя знать, и Старшая Дочь разразилась горьким плачем на глазах у двух друзей, которые так старательно готовили праздничный ужин. Они изо всех сил пытались ее успокоить и вернуться к подобию седера. Один принес стакан воды. Другой сказал: «Я не понимаю». Наконец тот из них, с кем были более близкие отношения, поймал проезжавшее мимо уже пустое такси, озабоченно сказал водителю: «Доставьте ее по адресу…» – и с облегчением захлопнул за ней дверцу.
Но хуже всех в тот пасхальный вечер пришлось не Старшей Дочери, а старой Адели. Она лежала на кровати одна в обществе сиделки-филиппинки и смотрела в потолок. Уже несколько месяцев, не желая вставать с постели, она лежит и смотрит в потолок. Она больше не вписывается в окружающий мир, не может вынести этот мир без Виты и Единственной Дочери. И телевизор она не хочет смотреть, ей только все время холодно. Или жарко. Рядом с ней стоит маленький цветной вентилятор, навевающий прохладу, и конвектор, излучающий тепло.
В семье вспыхнула борьба, которая едва не дошла до суда. В итоге часть наследства Адели досталась Амации. То есть он стал официальным владельцем своей квартиры, записанной на родителей его покойной жены еще при жизни Единственной Дочери. И теперь, когда он владел этой квартирой, а в перспективе должен был унаследовать еще две, Амация полностью изменил свое мировоззрение. Он не позволяет Тимне и Левоне даже говорить с ней, чтобы не нарушать установившийся порядок.
Она пытается контактировать с ними по телефону и через фейсбук, но они не реагируют. Ну ладно, может, он-то им позволяет и ей все это кажется, но они больше не нуждаются в ее обществе.
Прошел целый год со времени первого изгнания из Бирмингема. Сейчас Тимне должны сделать операцию по замене тазобедренного сустава с другой стороны. Нет смысла звонить ни Амации, ни Тимне с Левоной. Амация их настроил, или они сами по себе, но обе вычеркнули Старшую Дочь из своей жизни.
Она и не просилась в Бирмингем во время второго раунда. Обо всем она узнавала от Адели, которая опять упала и лежала ничком, пока сиделка-филиппинка бегала трусцой по парку Га-Яркон. Кто знает, сколько времени она провела на полу?
Когда пришла Старшая Дочь, Адель лежала не двигаясь, приходя в себя, на кровати, застеленной простынями с цветами: большие темно-синие цветы на белом фоне. Справа и слева стояли серые тумбочки с множеством полочек, прикрепленные к изголовью прямоугольной кровати – все с пластиковым покрытием. Филиппинка спала в комнате покойной Единственной Дочери. Комната дочери оставалась такой же, как в пору ее юности.
– Когда уже все это кончится! – сказала Адель Старшей Дочери.
Та промямлила что-то вроде:
– Держись, – но мысленно отметила: «Она ведь не хочет держаться», – и поэтому добавила: – Пусть все будет легко.
Когда она собралась уходить, сиделка-филиппинка по имени Оливия вызвала лифт поворотом ключа. Такой ключ был не у всех жильцов дома на улице Йеуды Маккавея, а только у тех, кто участвовал в оплате установки лифта. Другие не имели права им пользоваться.
Прошло много всяких дней. Настала жара, когда все вокруг словно пылает и обессиленные люди с трудом дотягивают до сумерек. После долгого разрыва отношений с этой частью семьи Старшая Дочь наконец-то приехала навестить Адель. Она нажала на кнопку с именем «Кастиль» на домофоне, но ответа не было. Она нажала еще раз и долго не отпускала. Не может филиппинка бегать трусцой в такую жару. Вдруг послышался голос Адели, спрашивающей: «Кто там?» Она ответила, и на том конце провода воцарилось молчание.