Египетский роман: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Само собой разумеется, он поступил на отделение египтологии и получил диплом бакалавра. Тогда как раз был подписан мирный договор между Израилем и Египтом, и аль-Амрави откликнулся на объявление израильского посольства, предлагающее стипендию Тель-Авивского университета.

Ответ не замедлил прийти: жилье и стипендия в течение двух семестров.

В Тель-Авиве начала восьмидесятых аль-Амрави ощутил себя свободным, как никогда. На родину он вернулся, уже хорошо говоря на иврите. В те времена в Египет приезжало множество израильских туристов, и он сразу же начал работать гидом для израильтян. Он говорил с ними на образцовом иврите – осторожно подбирая слова, порой сомневаясь, вплетая новые выражения, которые узнавал из израильских газет, и жаргонные словечки, подхваченные у самих туристов. У него был постоянный заработок, и он даже начал копить на черный день.

Ему часто доводилось устраивать экскурсии какой-нибудь важной израильской особе или нескольким особам с сопровождающими лицами во время секретных визитов.

Он выработал постоянный маршрут, начинающийся с осмотра пирамид Гизы, потом пирамиды в Саккаре и возвращение в Каир: рынок Хан аль-Халили, где израильтяне обычно покупали шарфы, Египетский музей и, наконец, апогей экскурсии в глазах израильтян – коптские церкви и древняя синагога Бен-Эзры в Харт аль-Ягуд, на чердаке которой была найдена гениза[34] Последнее обстоятельство убеждало израильтян в том, что и самый древний квартал Каира принадлежит им.

Аль-Амрави прекрасно разбирался в книгах Ездры и Неемии. Его познания в важных диспутах, происходивших в иудаизме на протяжении поколений, не оставляли израильтянам шанса поспорить – они-то ничего не знали или, в лучшем случае, нахватались поверхностных знаний. А стоящий перед ними египтянин, с чертами лица, напоминающими Анвара Садата, общался на иврите, время от времени добавляя слова и выражения на арамейском, которые они сами не понимали, и разбирал по косточкам борьбу между хасидами и миснагедами[35].

В то прекрасное время аль-Амрави встречал израильских туристов разных типов. Он с антропологическим интересом наблюдал за тем, как всюду, куда ни ступала нога израильтян, проявлялось присущее им чувство господства. Пирамиды построили их предки в египетском рабстве. Нил тоже каким-то образом принадлежит им: ведь Моисея нашли там в корзине. Не раз попадались нахалы, которые интересовались, идентичны ли нынешние египтяне древним или же они потомки какого-нибудь кочевого племени, прибывшего на верблюдах из пустыни после того, как подлинные египтяне вымерли.

– Сегодняшние египтяне – прямые потомки древних, – повторял он, и как-то раз сравнил свои черты с лицом мумии в Египетском музее.

Но в целом израильтяне были ему по душе, и он находил с ними общий язык, хотя нигде больше и не сталкивался с таким высокомерием в сочетании с такой снисходительностью по отношению к самому себе, что иногда, очень редко, вызывало у него отвращение и гнев. Он научился различать, кто из Хайфы, кто из Иерусалима, кто из кибуца; кто урожденный тель-авивец, а кто случайный житель этого города.

Сегодня Фариду кажется, что его тогдашние жалобы звучали из уст другого человека. В те дни он смог купить маленькую квартирку в Каире. Вначале из окон открывался вид на пирамиды, но потом все заслонили новые здания. Когда с течением времени поток израильских туристов уменьшился, Фарид нашел себе других. Но все же туристы-евреи нравились ему больше остальных.

Так протекала его жизнь более четверти столетия. Возможно, она продолжалась бы так до сих пор, если бы не «арабская весна». Он никогда не ощущал такого прилива адреналина, как в дни демонстраций на площади Тахрир. На демонстрациях аль-Амрави был не похож на себя, он размахивал руками вместе с массами демонстрантов. Но в ноябре 2011 года его отношение к демонстрациям в корне изменилось. Египетская армия открыла огонь по демонстрантам. Пуля, просвистев рядом с ухом аль-Амрави, впилась в горло бежавшему рядом с ним. До аль-Амрави долетели капли его крови. Он хотел помочь, но не мог. Залпы следовали один за другим. Он не останавливался, пока окольными путями не добрался до дома.

Эти события потрясли египетского экскурсовода. Он чувствовал, что крушатся самые основы его мира. Возможно, это сказалось даже на его поведении. Он стал молчаливее. И оказался без работы.

Началась борьба за выживание. Израильтяне перестали приезжать в Египет открыто. Их не было ни в посольстве, ни в других организациях. Почти не приезжали и другие любопытные туристы, даже из арабских стран, испытавших потрясение новых порывов «весеннего» ветра.

Из-за грянувших в жизни изменений Фарид физически ослаб и провел немало дней на диване. Он исчерпал все сбережения и уже начал продумывать махинации по добыванию денег.

Аль-Амрави понял, что погребен в недрах «арабской весны». Кто знает, сколько еще продлится эта весна! Работа приказала долго жить, и все идеи, где бы добыть еще двадцать фунтов, у него иссякли. Друзья, у которых он раньше занимал, теперь требовали вернуть долги.

После расстрела демонстрации он долго раздумывал, стоит ли ему выходить на улицы вместе со всеми или лучше, лежа на диване, следить за происходящим по телевидению и интернету.

Иногда до него доносились звуки творившегося на соседних улицах, и он тут же слышал это еще раз по телевизору или читал о случившемся в фейсбуке.

Он много думал о демонстранте, которому пуля попала в шею. Не было шанса его спасти. Задержись он, чтобы остановить кровотечение, – сам схлопотал бы пулю, и мертвы были бы оба. Решение было мгновенным, оно пришло без размышлений, за долю секунды, и в результате он остался в живых, а сейчас не знает, как заработать себе на жизнь.

Несколько раз он пробовал обратиться за помощью в израильское посольство, не стеснявшееся использовать его в лучшие времена. Отвечал автоответчик, предлагавший позвонить после праздников, но в ближайшее время никаких еврейских праздников не ожидалось.

После десятилетнего перерыва он снова начал курить. У него отросли спутанные космы, и он много спал. Просыпаясь, не мог вспомнить, кто он, и ощущал страх, а затем, когда приходил в себя, – отчаяние. В те дни он очень похудел и напоминал тяжелобольного.

Каирский зоопарк был основан в XIX веке, и животные в те дни выглядели не лучше, чем в XIX веке. Кожа до кости, почти безжизненные скелеты сидели по ржавым, устарелым, тесным клеткам. Бассейн для черепахи в точности соответствовал диаметру ее панциря. Все иссохло, провоняло, пришло в упадок. Цветы на клумбах увяли, и только деревья пока держались и отбрасывали тень. На некогда зеленом газоне, где раньше устраивались многочасовые семейные пикники, почти никого не было. Когда стреляют на улицах, никто не рискует водить детей в зоопарк.

– Нормально, – сказал себе Фарид аль-Амрави, входя в ворота зоопарка. Он пришел сюда по объявлению в интернете о том, что зоопарку требуется директор, профессиональный опыт не обязателен. Он позвонил, и ему предложили прийти. Вначале он не хотел идти, но все-таки пришел и тут же был принят на работу. Он сам устроил себе краткую экскурсию по зоопарку и был поражен запустением. Как и во всем Египте, в зоопарке царил хаос.

Уже много лет, как легендарный зоопарк утратил свой блеск. Размеры клеток не увеличивались, животные худели. Молодой ветеринар Абдалла, недавно закончивший учебу в Риме и поступивший на работу в зоопарк еще до начала «весенних» беспорядков, впал в депрессию после целого ряда трагических событий.

Новый директор аль-Амрави велел в первую очередь провести операцию по уборке территории и отделить трупы от живых животных. Во-вторых, он принял меры по соблюдению основного закона зоопарка. Он с детства помнил таблички: «Кормить животных запрещено». В прошлом зоопарк патрулировали специальные сторожа, в чью задачу входило обеспечивать порядок и следить, чтобы животные ели только то, что им положено. За небольшую мзду они разрешали детям кинуть обезьянам несколько орехов или банан. Но сейчас не было сторожей. С тех пор как старая власть ослабла, в зоопарк приходили всякие чудаки и любители животных и кормили зверей чем попало.

Обезьяны страдали от поноса, а гиены стали какого-то ржавого цвета, под стать клеткам. Еще со времени своей работы экскурсоводом по пирамидам и Висячей коптской церкви аль-Амрави привык ходить всюду с блокнотом. Теперь он переходил от клетки к клетке и записывал замечания. Он увидел, что шерсть тигра поблекла, а сам он похудел до неузнаваемости, так что походил не на тигра, а на большую кошку с чужими костями. Каракал не двигался с места, даже если помахать прямо перед носом мертвым кроликом. В прямоугольной, длинной и узкой клетке он обнаружил двух львов и четырех львиц, которые еле перемещались в этом тесном пространстве. Было очевидно, что у двух львиц катаракта, а лев… Вокруг него кружились сотни мух из-за гноящейся раны на лапе, которая расползалась и сводила его с ума. Лев открыл пасть, чтобы зарычать, но испустил только жалкое подобие рыка. Серая крокодилиха прижалась к серому стеклу клетки, игнорируя прочие аксессуары: три камня и два кустика клещевины между ними. Директор долго стоял перед ней и не мог понять, животное это или чучело, потому что она совсем не двигалась. В конце концов, после того, как он стал колотить по стеклу, крокодилиха изволила дернуть передними конечностями. Бассейн морской черепахи был таким зеленым, что черепаху в нем можно было разглядеть, только когда она шевелилась. Худая змея свисала с ветки совершенно симметрично, половина с одной стороны, половина с другой, и невозможно было без тщательного осмотра понять, каково ее состояние. Фламинго, которые обычно розовеют в неволе, стали в этом зоопарке почти красными. Бывший экскурсовод записал, что фламинго, как и другим животным, надо срочно сделать анализ крови. Среди фламинго бродили уличные кошки, ожидающие, пока какой-нибудь из них ослабеет, но, к счастью для птиц, уличные кошки тоже были измождены.

В последующие дни ситуация только ухудшилась. На страусов плохо действовал шум стрельбы на улицах, иногда совсем рядом с зоопарком. После одной особенно бурной ночи половина страусов умерла от болезни, похожей по симптомам на грипп, но, судя по всему, бывшей следствием паники. Слона в ту ночь задела пуля. Правда, ранение было поверхностным, но он нуждался в лечении. Обезьяны разражались дикими воплями. Носорог выглядел так, будто страдает кишечными спазмами. Короче говоря, Фарид пришел к выводу, что ничего не поделаешь, придется вызвать Абдаллу, ветеринара, несмотря на его нервный срыв. Впрочем, Абдалла согласился и был только рад наконец-то выйти из дома. Работа пошла ему на пользу, и он вновь посвятил себя заботе о животных, делая все, что требовалось. Но, хотя он приходил на работу каждый день и, казалось, вернулся к нормальному образу жизни – ему даже удалось вылечить носорога, – через месяц он исчез и не отвечал на звонки. Бремя заботы о животных легло целиком на аль-Амрави, бывшего экскурсовода, работавшего в основном с израильскими туристами. Он делал все возможное, чтобы улучшить ситуацию.

Однажды, вскоре после выборов, когда старая власть поменялась на новую, да и та скоро тоже сменится, аль-Амрави стоял в зоопарке и, словно прикованный к месту, размышлял о чудесах и о необъяснимости мироздания. Неужели вон та стройная женщина, стоящая рядом с ланями и кормящая их чем-то, издали напоминающим долму, – это действительно Селеста Сануа, дочь легендарной главы еврейской общины, Анетты Сануа, которая умерла в девяносто один год вскоре после падения старого режима? Долгие годы старая Сануа не давала спуску посетителям, пытавшимся пройти в женскую часть синагоги Бен-Эзры. «Властная женщина была», – подумал на иврите бывший экскурсовод, использовав правильное слово «холешет», несмотря на его корень «хет – ламед – шин», обозначающий слабость, – ее дочь теперь тоже властная женщина.

Когда-то он видел фотографии их обеих в газете «Аль-Ахрам», в статье про богатых и уважаемых жителей столицы. В статье сообщалось, что матери и дочери принадлежит много домов в Каире. Со времени работы с израильскими туристами он знал, что у матери был ключ от женского отделения синагоги. Когда-то именно через отверстие в стене этого отделения в пыли проползали на чердак, где была обнаружена гениза, стоящая миллионы и миллионы.

Показывая туристам синагогу Бен-Эзры, он понял, что большая их часть ничего не слышала о генизе, что они не знают собственной истории. Аль-Амрави не раз хотел сказать им, что они невежды, но не решался. Он поражался тому, что невежество отнюдь не мешало израильтянам ощущать свои права на синагогу Бен-Эзры, потому что в ней молился Маймонид.

Аль-Амрави умел думать очень быстро. Иногда он после первых двух слов понимал, куда клонит собеседник. И сейчас его мозг работал с головокружительной скоростью, складывая воедино разные части.

[34] Гениза – хранилище для ветхих или вышедших из употребления документов, написанных еврейскими буквами. С такими документами, независимо от их содержания и состояния, следует обращаться почтительно, и их складывают в генизу. В каирской генизе, о которой идет речь, было обнаружено несколько сотен тысяч документов разных времен, от обрывков древних пергаментов до идишских первопечатных книг, и в первую очередь именно из этих документов современные медиевисты-востоковеды (не только гебраисты, хотя в первую очередь они) черпают сведения о материальной и духовной жизни средневекового Ближнего Востока.

[35] Миснагеды – «противящие» – так хасиды называли своих оппонентов, придававших большее значение раввинистической учености лидера общины, чем его харизматической личности.