— Совсем не то, — воскликнул Пассек, — напротив, мне не о чем просить для себя, кроме того, чтобы вы, ваше императорское величество, сохранили ко мне своё благоволение и милость и предоставляли мне постоянную возможность пожертвовать жизнью на службе вам. Вы, ваше императорское величество, уже так щедро наградили меня за ту ничтожную службу, которую я мог сослужить вам, что было бы сверх меры требовать большего. То, что я имею передать вашему императорскому величеству, касается тайны, которая случайно была обнаружена мною и о которой необходимо знать и императрице. Но дело идёт о высочайшей после вашего императорского величества особе, и единственной просьбой, которую я намерен высказать, будет то, чтобы вы, ваше императорское величество, защитили меня от всякой неприязни и недоброжелательства, которые могут постичь меня из-за моего сообщения.
— Разве существует неприязнь и недоброжелательство для того, на голове которого покоится защитная рука императрицы? — с метающим искры взором воскликнула Елизавета Петровна. — Говорите! — повелительно добавила она.
— Вашему императорскому величеству, — произнёс Пассек, и его голос задрожал, — известно, что его императорское высочество великий князь содержит в Ораниенбауме отряд голштинцев.
— Да, я знаю, — ответила императрица, сдвигая брови, — я разрешила это... лучше пусть он играет с этими солдатами, чем занимается другим, — вполголоса добавила она.
— Но вот что неизвестно вашему императорскому величеству и едва ли позволительно, — продолжал Пассек. — Посреди голштинского лагеря под вывеской экзерцисгауза находится лютеранская церковь, а лютеранский пастор со своим помощником под видом лесничих живут в охотничьем домике великого князя и совершают каждое воскресенье в той церкви лютеранское богослужение, в котором принимает участие и сам великий князь, наследник трона православной России.
— Не может быть! — воскликнула Елизавета Петровна, подойдя к Пассеку и порывистым движением кладя ему руку на плечо. — Возможно ли это?.. Неужели это — правда? Подобное, святотатство совершается в такой близости от моей резиденции?! Боже мой, если бы об этом проведали мои русские подданные... если бы это стало известно в империи!
— Клянусь вам, ваше императорское величество, — возразил Пассек, поднимая руку кверху, — что всё то, что я сказал — истина. Старого пастора именуют Викманом, и он проживает в охотничьем доме великого князя. Его помощника зовут Бернгардом Вюрцем. У старика есть дочь, — продолжал он, причём ужасное волнение исказило черты его лица, — коротающая время в любовной интрижке с графом Понятовским, который сейчас должен быть представлен вашему императорскому величеству в качестве посланника польского короля.
Императрица стремительными шагами прошла по комнате.
— Следовательно, и это также связано вместе! — воскликнула она. — Какая измена, какое недостойное зло окружают меня! О, мой друг, благодарю вас, — произнесла она, схватывая руку Пассека и пожимая её почти с мужскою силою. — Вы — верный слуга, и разоблачение, которое вы сделали мне, увеличивает ещё мою благодарность вам. Повторяю вам ещё раз: требуйте всего, чего хотите, всё будет исполнено!
— Я не нуждаюсь ни в чём, — возразил Пассек, — и прошу, как я имел честь уже говорить вашему императорскому величеству, лишь о вашем благоволении и милости... Моей единственной просьбой, которую я осмеливаюсь высказать, будет лишь то, чтобы вы, ваше императорское величество, вырвали те ядовитые растения, корни которых развиваются столь близко от ступеней вашего трона.
— Вы увидите это, — воскликнула Елизавета Петровна, — и я надеюсь, что вы останетесь довольны. Останьтесь при мне, пред лицом всего двора я дарую вам сегодня право стоять непосредственно возле меня.
Императрица позвонила и приказала войти своей свите. Тотчас же появились камергеры и статс-дамы. Елизавета Петровна приказала отворить двери приёмной; весь двор столпился у кабинета, в глубине которого стояла государыня, готовая к торжественному приёму.
В кабинет вошли великий князь и великая княгиня, сопровождаемые верховными сановниками. Елизавета Петровна ледяным кивком головы приветствовала своего племянника и затем приказала обер-камергеру ввести графа Бестужева с посланником польского короля. Под любопытными взорами всего двора к её величеству приблизился канцлер; вслед за ним шёл граф Понятовский, взор которого сиял ещё ярче и голова которого поднималась с ещё большей гордостью, чем до тех пор, так как он твёрдою ногою стал здесь перед императрицей в полном блеске и под охраной своего основанного на международном праве положения и чувствовал, что все его враги не могут столкнуть его с этого места. Будучи представлен канцлером и глубоко поклонившись императрице, Понятовский приветствовал несколько менее глубоким поклоном князя и великую княгиню; но всё же при этом взор графа глубоко погрузился в глаза Екатерины Алексеевны, и снова эти глаза встретили его взор восторженным блеском ликования. После короткой приветственной формулы, в которой посол заверил императрицу в неизменном дружелюбии своего всемилостивейшего монарха, Елизавета Петровна коротко и холодно ответила:
— Я рада, граф, что здесь меня приветствует представитель столь отменного государя и столь достойного друга, как мой брат король польский; я уверена, что и все ваши личные желания удовлетворены тем, что выбор его величества пал на вас, чтобы дать вам возможность последовать той притягательной силе, которая влечёт вас к моей резиденции.
Екатерина Алексеевна побледнела при этих словах, произнесённых почти резким тоном. Мгновение она колебалась и, казалось, почти искала опоры. Понятовский также на момент потерял самообладание и лишь с трудом удержал на губах улыбку.
Императрица кивнула ему головой, отпуская его этим знаком, и граф, окинув вопросительно-беспокойным взглядом великую княгиню, прошёл в аванзал в сопровождении Бестужева.
Елизавета Петровна обратилась к великому князю.
— Прежде чем перейти в церковь, где должно начаться торжественное празднование победы, — всё тем же резким тоном начала она, — я должна сообщить вам, что вблизи вас, как дошло до моего сведения, находятся неблагодарные люди, которые платят за ваше доверие и милость изменою.
— Вблизи меня? — совершенно смутившись, произнёс Пётр Фёдорович, в то время как Екатерина Алексеевна, уже было овладевшая собою, снова начала дрожать. — Я не могу подумать, где, кто и как?
— Вы слишком добры и близоруки, — насмешливо проговорила государыня, — мне приходится прийти вам на помощь! В вашем охотничьем домике в Ораниенбауме, — продолжала она, — проживают две личности, выдающие себя за ваших лесничих, это — опасные государственные изменники. Офицер с командой Преображенского полка ещё сегодня вечером, по окончании празднеств, появится у вас в Ораниенбауме, чтобы немедленно отправить тех двух личностей и всё, что имеет с ними общее, в пределы Голштинии, с тем, чтобы вы могли там вести дальнейшее против них рас следование. Майор Пассек, — сказала она, обращаясь к стоявшему возле неё офицеру, — тотчас же по окончании церемонии вы позаботитесь относительно исполнения моего повеления. Я предоставляю вам лично сопровождать команду, — с многозначительным взглядом прибавила она.
— Благодарю вас, ваше императорское величество, за ваше милостивое доверие, — с поклоном сказал Пассек, — но моё сопровождение вовсе не нужно; офицер, которому я передам приказ вашего императорского величества, без сомнения, сумеет исполнить свой долг.
В то время как Екатерина Алексеевна уже снова оправилась, Елизавета Петровна уничтожающим взглядом окинула великого князя и сказала:
— Если я так мягко распорядилась с теми опасны ми людьми, решив отправить их на родину вместо того, чтобы здесь вести процесс и сослать их в Сибирь, что они заслужили своими поступками, то это лишь из уважения к вам, ваше императорское высочество, так как я вовсе не желаю, чтобы то, что окружает вас, было предметом соблазна.
Пётр Фёдорович был бледен как смерть; он издавал лишь несвязные звуки и, не ответив ни слова, поклонился государыне.
— Ну, а теперь, — воскликнула Елизавета Петровна, — пройдём в церковь, чтобы здесь, на том месте, где мой великий родитель раздумывал над своими планами, ведущими к чести и величию России, отблагодарить Бога и святых за победу над врагами империи.
Великий князь и великая княгиня пошли рядом с императрицей. Граф Иван Иванович Шувалов дал знак своим жезлом; все придворные расступились на обе стороны, чтобы очистить путь её императорскому величеству и чтобы затем снова сомкнуться позади неё. В тот миг, когда жезл обер-камергера стукнул о пол, глаза императрицы вдруг остеклились и стали неподвижны; она провела рукою по лбу, точно хотела устранить головокружение, в то время как другою рукою, ища поддержки, схватила за руку великую княгиню. Екатерина Алексеевна испуганно обвила рукою талию императрицы. Несколько ближайших статс-дам подскочило, чтобы точно так же поддержать её, но несколько мгновений спустя припадок уже миновал. Великий князь, мрачно смотревший перед собою, ничего не заметил, да и всё остальное общество, за малым исключением, не разобрало, что случилось, один лишь граф Сен-Жермен, стоявший среди собравшихся придворных близ дверей приёмной, испуганно ступил на порог кабинета и беспокойно-испытующим взглядом стал наблюдать за императрицей.
В одно мгновение всё уже прошло. Когда граф Иван Иванович Шувалов обернулся, чтобы раскрыть причину замешательства, лицо императрицы уже снова приняло своё прежнее выражение и она пошла уверенным, эластичным шагом между рядами глубоко склонявшихся, как нива под дуновением ветра, придворных через залы к ярко освещённой придворной церкви, где уже ждал её митрополит, окружённый многочисленным духовенством.
XXXV
Церемония проходила со всею тою торжественностью, к которой обязывало церковь присутствие императрицы и высших сановников. Елизавета Петровна следила за богослужением с полным благоговением, которое постоянно выказывала при всех религиозных торжествах. Все придворные с пунктуальной заботливостью согласовали выражение своих лиц с выражением лица императрицы, и двор представлял собою картину глубочайшего благоговения и вдохновлённой благодарности за дарованную Богом победу над пруссаками. Однако каждый в душе был занят, конечно, своими собственными мыслями, в особенности те из придворных, которые стояли достаточно близко, чтобы слышать всё происходившее в кабинете государыни, роясь в догадках, усердно подыскивали объяснения очевидно немилостивому замечанию её императорского величества при приёме представившегося графа Понятовского и столь же тёмным по её смыслу замечаниям относительно раскрытия государственной измены, гнездившейся вокруг великого князя. И то, и другое интриговало тем более, что, судя по изумлённым лицам графов Ивана Ивановича Шувалова и Алексея Григорьевича Разумовского, причины этого не могли быть известны даже и этим наиболее доверенным друзьям императрицы.
Богослужение окончилось, императрица приложилась ко кресту, поднесённому ей митрополитом, и все присутствовавшие на богослужении, за исключением высшего духовенства, направились в огромный банкетный зал, чтобы занять места за пышно накрытыми столами. Граф Сен-Жермен, во время всей церемонии не спускавший с императрицы своего боязливого взора, сделал попытку почти силою прорвать ряды царедворцев, чтобы пробиться к её величеству; но это не удалось ему, так как, чтобы достигнуть своего намерения, ему пришлось бы опрокинуть всех стоявших прямо перед ним и ждавших, словно солнечного луча, взгляда государыни. Его черты изобразили живое беспокойство; он даже поднял руку, как бы намереваясь сделать знак проходившей императрице. Но Елизавета Петровна, как и всегда, когда возвращалась с богослужения, шла, потупив взор, и миновала графа, не заметив его.