— Ах, Шридман, — воскликнул он, — ты ещё осмеливаешься соваться мне на глаза! Как попал ты сюда, не получив отпуска? Кто позволил тебе оставить лагерь?!
Шридман окаменел, точно сражённый громом; его взоры боязливо блуждали от одного офицера к другому, но на всех лицах он читал лишь отражение гнева, пылавшего во взорах великого князя.
— Я хотел, — запинаясь, пробормотал он, — я пришёл... вашему императорскому высочеству известно...
— Мне известно, что ты — болван, — подхватил Пётр Фёдорович, — плохой солдат, лгун и обманщик, низкий человек! И знай, что я придумаю для тебя примерное наказание!.. — Он обратился к одному из своих адъютантов и сказал строгим тоном: — Отведите этого негодяя к генералу фон Леветцову, пускай возьмут его под стражу. Он не годится даже в тамбурмажоры. Пусть сорвут с него эти жгуты и посадят, как арестанта, на хлеб и на воду, потом я распоряжусь, что с ним сделать.
Сказав это, великий князь дал шпоры своей лошади и помчался во весь дух.
Екатерина Алексеевна со своими провожатыми последовала за ним, тогда как адъютант схватил за воротник ошеломлённого Шридмана, который был не в силах произнести ни слова, и повёл его рядом со своей лошадью в лагерь.
Немного спустя маленькая кавалькада примчалась во дворец: великая княгиня была беззаботно весела. Пётр Фёдорович был мрачен и угрюм, граф Понятовский бледен и печален. Великокняжеская чета, окружённая своими кавалерами на храпевших благородных конях, представляла картину оживления и счастья для тех, кто не всматривался в выражение лиц, и никто из посторонних наблюдателей не мог подозревать, что эта весёлая утренняя прогулка сгубила весенний цвет одного юного сердца.
Великий князь с супругой удалился в свои покои, а граф Понятовский помчался на своих фыркающих скакунах в Петербург, точно этой отчаянной скачкой хотел заглушить мучительную тревогу, точившую его при воспоминании о тоскливом взоре бедной молодой девушки, которую он пожертвовал для спасения великой княгини.
XXXIV
Императорский дворец в Царском Селе в то время не был ещё тем великолепным, опоясанным мраморными галереями зданием, которое в настоящее время, как творение Екатерины Великой, украшаемое всеми её преемниками, своим чрезвычайным великолепием возбуждает восторженное удивление у каждого посетителя. Но вместе с тем он далеко не был и тем маленьким, неказистым летним домом, который выстроила для своего супруга Екатерина I, так как Елизавета Петровна уже превратила это любимое местопребывание своего отца в роскошный дворец, явившийся основанием теперешнего и уже представлявший собою немало великолепия. Порядочно растянувшееся в длину здание, увенчанное позолоченными куполами дворцовой церкви, было окружено широко раскинувшимися, прекрасными садами; только при взгляде на эти сады и даже на сам дворец сразу было видно, что по большей части в них не живут и они молчаливо пустынны. Хотя Елизавета Петровна из чувства благоговения перед своим отцом и украшала Царское Село, и пеклась о нём, она редко приезжала сюда и никогда не жила в нём. Лишь при торжественных обстоятельствах, которые императрица хотела так или иначе связать с памятью о своём отце, она подписывала здесь государственные акты или устраивала большие празднества.
Елизавета Петровна вышла из своих апартаментов довольно рано утром, чтобы отзавтракать в приготовленных для неё покоях, неподвижному великолепию которых, несмотря на все усилия, никак нельзя было придать уютность. Императрицу сопровождали графы Иван и Пётр Шуваловы и Алексей и Кирилл Разумовские, и в этом маленьком кружке своих интимных приближённых, сияя весёлостью и свежестью, она села за богато накрытый стол. Сознание своего освобождения от обвившей её змеи старости, снова доставленное живительным эликсиром графа Сен-Жермена, и с новым пылом пробудившаяся в ней поутру опьяняющая радость по поводу выигранной её армиею битвы наполнили императрицу приливом силы, счастья, бодрости духа и надежды, какого она уже давно не ощущала в себе. Она болтала и шутила со своими друзьями почти с чрезмерно шаловливою весёлостью, как в дни своей цветущей молодости.
Друзья императрицы, все без исключения очень заинтересованные в состоянии её здоровья и сил, чувствовали себя также счастливыми, благодаря её весёлости и видимому здоровью, и становились всё оживлённее и веселее. В особенности был неисчерпаем на шутки и весёлые выходки Кирилл Григорьевич Разумовский; в конце концов он стал даже напевать вполголоса те старые народные украинские песни, которые он пел в былое время, когда, узнав о счастье и возвышенье брата Алексея Григорьевича, приехал бедным музыкантом в Петербург, чтобы последовать за его звездою, приветливо засиявшею с тех пор и для него. Императрица смеялась и поощряла его петь погромче, и веселье становилось всё шумнее и шумнее. Стол был уставлен хрустальными графинами, в которых искрились благороднейшие вина Франции, Испании и Италии. Государыня была увлечена прелестью беседы; силы и счастливая юная свежесть, ощущавшаяся ею, заставили её совершенно позабыть о том, что всего ещё немного времени пред тем она была почти побеждена в борьбе со старостью и что юношеская бодрость, напрягшая все её нервы, — не более не менее как искусственный огонёк, питаемый чудодейственным эликсиром графа Сен-Жермена. Жадными глотками пила она золотистый херес и тёмное, кроваво-пурпурное бургундское, и всё оживлённее и оживлённее искрились её глаза, всё пухлее становились губы императрицы.
Граф Иван Иванович Шувалов поднял свой бокал, в котором пенилось шампанское, и, полный горделивого счастья, воскликнул:
— Да низвергнутся все враги России, как пруссаки на берегу Прегеля, и пусть наша обожаемая государыня в такой же юной свежести, какой мы видим её здесь среди нас, ещё долго, долго олицетворяет собою счастье и славу своей империи и переживёт всех нас!
В глазах Елизаветы Петровны блеснул гордый огонёк. Она сделала знак. Ей подали бокал шампанского, и она одним залпом осушила его до дна.
— Да, — воскликнула она, — я думаю, что подкрадывающейся старости ещё долго не удастся вырвать у меня скипетр России... Я не хочу пережить своих друзей, чтобы иссохнуть затем в одиночестве, подобно лишённому листьев дереву, но я не желаю также, — почти угрожающе прибавила она, — предоставить своих друзей ненадёжной участи, и если бы Небеса вняли моему желанию, то оно заключалось бы в одном: если уже это неизбежно, то распроститься с этою земною жизнью вместе со всеми вами.
Трудно было бы сказать, какие мысли наполнили головы гостей императрицы при её последних словах, во всяком случае выражение их лиц говорило об их радостном согласии.
Государыня поставила свой бокал перед собою и провела рукою по лбу. На минуту её голова откинулась на спинку кресла. Затем она обвела вокруг растерянным взором, как будто искала причину ощущения, по-видимому охватившего её голову подобно головокружению. Но несколько секунд спустя она снова выпрямилась, и всё это произошло так быстро, что никто из её сотрапезников даже и не заметил этого.
Между тем ко дворцу один за другим стали подъезжать экипажи из Петербурга, запряжённые великолепными лошадьми в блистающей золотом упряжи и с расшитыми золотом ливреями на прислуге. Избранное общество, приглашённое на торжественное празднование победы, стало наполнять отдалённые покои дворца. Появился и граф Бестужев с графом Понятовским, который со спокойною уверенностью отвечал победоносною улыбкою на любопытные взгляды всего двора. Последний тщательно искал себе объяснения, как это такой невидный и незначительный прежде молодой человек, которого видели исчезнувшим в тёмной туче немилости, теперь вдруг снова появился здесь во всем блеске своего неприкосновенного положения посланника и украшенный высшим орденом польского королевства.
Был здесь и Пассек в своём новом майорском мундире Преображенского полка; он возбуждал немало зависти, но вместе с тем и немало внимания со стороны всего двора. Счастливому молодому офицеру, на долю которого выпало быть вестником победы и который, благодаря тому, был осыпан почестями и милостями государыни, предстояла блестящая карьера, ведущая к самым высоким ступеням, о которых может помыслить лишь самое смелое честолюбие, он сделался светилом на придворном небосводе, и все теснились вокруг него, чтобы высказать ему пожелания счастья, уверения в дружбе и готовность к услугам. Достойно было изумления, как много друзей, готовых на все услуги, сразу приобрёл этот неизвестный до сих пор молодой человек и как много людей уже давно, оказывается, живо интересовались им и теперь были в восторге, что отличные качества, которым они давно дивились в нём, были оценены по достоинству.
Но сам Пассек, казалось, нисколько не ценил выпавшего на его долю счастья, так как он стоял с таким мрачным взглядом, его лицо было так смертельно бледно, его сжатые губы сложились в такую горькую улыбку, неприязненную насмешку и он с такою резкой холодностью отклонял все расточаемые ему комплименты, что можно было предположить, что его постигло тяжелейшее несчастье, а не почести и милость императрицы. Он поручил одному из личных лакеев государыни довести до сведения её величества о его присутствии, и о нём было доложено одновременно с докладом о графе Бестужеве и Понятовском как раз в тот момент, когда императрица только что оправилась от лёгкого обморока, случившегося с нею за завтраком.
— Вестник победы над пруссаками, — воскликнула Елизавета Петровна, — имеет преимущество перед посланником моего брата польского короля, особенно когда последний выказывает столь мало усердия уважать и мою волю при выборе своего представителя... Итак, пусть первым войдёт майор Пассек.
Молодой майор появился в комнате, где завтракала императрица. Хотя он и сделал попытку умерить грозное пламя, пылавшее в его глазах, и согнать со своих губ ядовитую усмешку, тем не менее его лицо сохранило своё мрачное выражение и смертельную бледность.
Императрица приказала снова наполнить бокалы шампанским и сама подала один из них Пассеку.
— За благоденствие моей армии в Пруссии! — воскликнула она, дотронувшись своим бокалом до бокала Пассека. Графы Шуваловы и Разумовские тоже чокнулись с ним, и императрица осушила свой бокал до дна. — Но что с вами? — спросила императрица Пассека. — Право, у вас вовсе не лицо вестника победы, не лицо человека, являющегося к своей императрице, чтобы высказать свои желания, исполнение которых заранее обеспечено, если бы они оказались даже такими смелыми, какие может выразить только честолюбие двадцатилетнего сердца. Чего недостаёт вам? Что постигло вас со вчерашнего дня, когда вы сияли счастьем?
— Ваше императорское величество! Вы соизволили обещать мне исполнить одно моё желание, — ответил Пассек, лицо которого нимало не прояснилось. — Вот у меня есть такое желание и я надеюсь, что вы, ваше императорское величество, в своих личных интересах, а также в интересах государства исполните его.
— В интересах государства? — произнесла императрица. — Это звучит серьёзно... Говорите!
Пассек поклонился в сторону графов Шуваловых и Разумовских и сказал:
— Их сиятельства простят мне, что я буду просить всемилостивейшую государыню выслушать меня наедине...
— Вы имеете право на такую просьбу, — немного удивлённо произнесла Елизавета Петровна. Она поднялась, лёгким кивком головы приветствовала своих сотрапезников и прошла вместе с молодым офицером в расположенный рядом со столовой кабинет, который небольшою приёмною отделялся от огромных парадных зал. — Вот мы и одни, — воскликнула она, — говорите, чего вы желаете... Разве ваша просьба касается столь большого и великого, что доставляет вам заботу относительно её выполнения?