— A-а, милостивый государь! — воскликнул доктор Бургав. — Вы давали её императорскому величеству какие-то таинственные эликсиры, производящие подобное действие! — продолжал он, указывая на слегка вздрагивающее тело императрицы. — Знаете ли вы, как это называется? Знаете ли вы, каким именем можно было бы назвать столь дерзкий риск?
— Но я знаю, — воскликнул граф Алексей Григорьевич Разумовский, с пылающими от гнева глазами вскакивая с места, — какое имя я могу дать человеку, который является неизвестно откуда с чужбины и, пользуясь лицемерным обманом, предлагает нашей повелительнице напитки, которые приводят её на край гроба; слышите вы, называющий себя графом Сен-Жерменом? Ваше имя — «отравитель»!..
Граф Сен-Жермен смертельно побледнел, его глаза заметали грозные искры и рука легла на эфес шпаги.
— Оставьте ваше оружие там, где оно находится! — с холодной, ядовитой усмешкой крикнул граф Разумовский. — Вашей руке необходимо ещё очиститься от многих тёмных пятен, прежде чем вы могли бы осмелиться взяться за шпагу в споре с дворянином!.. Именем её императорского величества, безжизненно лежащей здесь, благодаря вашему адскому напитку, я арестую вас! В крепости вы будете ожидать приговора судей и у вас будет время подумать о том, что подносить великой государыне огромной империи таинственные напитки много опаснее и серьёзнее, чем заставлять появляться на стене фокусные туманные изображения.
Он открыл боковую дверь, ведшую в узкий коридор, и отдал короткое приказание стоявшему там под ружьём караулу.
Граф Сен-Жермен всё ещё держал руку на эфесе своей шпаги, затем он повернулся и сделал вид, как будто хотел оставить комнату, чтобы вернуться в банкетный зал, но граф Иван Иванович Шувалов одним прыжком очутился у двери и вырвал из ножен свою шпагу.
— Ни с места! — крикнул он. — Не смейте! Ни шага далее! Лишь через мой труп вы перешагнёте этот порог; но и это не помогло бы вам, так как наружные залы ещё не опустели. Если вы сделаете хотя малейшее движение, я подниму крик и вас приколют, как хищного зверя.
Подумав несколько секунд, граф Сен-Жермен, по-видимому, согласился с правильностью замечания. Он снял руку со шпаги и остановился посредине комнаты. На его губах блуждала насмешливая улыбка, а лицо приняло спокойное, равнодушное выражение.
В боковую дверь кто-то громко постучал три раза. Граф Разумовский осторожно полуоткрыл её, так чтобы нельзя было рассмотреть то, что происходит в комнате.
У порога показался офицер дворцовой охраны. Он отдал честь фельдмаршалу и доложил:
— Весь коридор занят солдатами. Их двадцать человек, все они рады служить вашему высокопревосходительству.
— Слышите... милостивый государь? — обратился Разумовский к графу Сен-Жермену. — Я думаю, что вы теперь убедитесь в бесцельности дальнейшего сопротивления? Следуйте беспрекословно за этим офицером!
Сен-Жермен взглянул ещё раз на неподвижно лежавшую императрицу, возле которой суетился доктор, с видом участия пожал плечами и, никому не кланяясь, подошёл к двери.
— Этот господин — ваш пленник, — сказал Разумовский офицеру, — вы отвечаете мне за него своей головой, понимаете? Своей головой! — прибавил он строгим тоном. — Отвезите его в крепость, сдайте с рук на руки коменданту и передайте последнему мой приказ самым тщательным образом следить за арестантом. Комендант может поплатиться жизнью за него. Узник решительно ни с кем не должен разговаривать. Если кто-либо из часовых ответит на его вопрос, то будет немедленно наказан самым строжайшим образом. Как политический арестант, этот господин имеет право пользоваться некоторыми льготами, соответствующими его званию. Все его желания относительно пищи и личных удобств должны быть удовлетворены. Окружите карету, в которой повезёте арестанта, кирасирами, а сами, верхом на лошади, держитесь всё время возле дверец кареты. Следите также за тем, чтобы никто не приближался к вашему кортежу.
Кирасиры окружили графа Сен-Жермена и увели его, а Разумовский запер за ними дверь.
— Что же нам теперь предпринять? — спросил Иван Иванович Шувалов, стоявший в нише окна. — Мне кажется, что мы оба имеем одинаковые основания беспокоиться и дрожать за свою участь.
— Если Богу будет угодно прекратить жизнь нашей государыни, то нам придётся покорно и мужественно смириться перед своей судьбой и быть готовыми ко всему, что предстоит нам. Но пока наша императрица ещё дышит, нужно всеми силами стараться, чтобы никто не узнал о её опасном состоянии. Если нам не удастся скрыть истину, то наши враги и трусливые друзья постараются немедленно осуществить то, чего мы опасаемся в будущем. Конечно, мы не можем предотвратить известные подозрения и результат этих подозрений скажется очень скоро: мы увидим поразительную перемену в отношении нас даже завтра.
— Совершенно верно, совершенно верно! — воскликнул граф Шувалов. — Да, необходимо скрыть истинное положение вещей. Императрицу никто не должен видеть. Пусть доктор в этом уединённом уголке проявляет своё искусство; может быть, ему Бог поможет раздуть угасающую искру в пламя жизни. А наши недруги будут тем временем изнывать в борьбе между надеждой и страхом. Пока никто в точности не знает о положении императрицы, нам не грозит серьёзная опасность.
Граф Шувалов вышел и вскоре вернулся с несколькими камеристками, наиболее преданными Елизавете Петровне. Они перенесли государыню на кровать и быстро преобразили кабинет в комнату для больной.
Разумовский тоже не терял времени. Он распорядился поставить усиленный караул у каждой двери покоев императрицы, строго приказав при этом никого не пропускать к ней. Если бы явился дерзновенный, осмелившийся воспротивиться запрещению, то его следовало застрелить тут же, на месте.
Залы постепенно пустели. Обер-камергер попросил гостей от имени её императорского величества разъезжаться по домам. Публика бесшумно удалялась, стараясь говорить как можно тише; многие взоры с тайной надеждой устремлялись в горизонт будущего, где восходило новое солнце.
К подъезду подкатил экипаж великого князя, окружённый форейторами, с факелами в руках. Густая толпа придворных, штатских и военных в высоких чинах сопровождала великокняжескую чету. Многие из этой толпы, не дожидаясь своих лакеев, спешно одевались и бросались в экипажи, чтобы не отстать от кареты, в которой сидели Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна, направлявшиеся в Ораниенбаум.
Почти у самых ворот этот блестящий кортеж встретился с отрядом кирасир, конвоировавших наглухо закрытый экипаж, в нём находился Сен-Жермен, которого везли в самый мрачный каземат Петропавловской крепости. Великая княгиня не знала, кого сопровождает отряд кирасир, но ей почему-то невольно вспомнилось предсказание графа об ожидающей её блестящей будущности. Она с удовольствием думала об этом предсказании, совершенно позабыв, что предварительно ей предстояло вынести, по словам предсказателя её судьбы, много горя и унижений.
XXXVI
Пётр Фёдорович и Екатерина Алексеевна молча возвращались в Ораниенбаум, погруженные каждый в свои мысли. Выйдя из экипажа, они вошли в большой салон, разделявший помещение на две половины; в одной из них были апартаменты великого князя, в другой — великой княгини. Всё блестящее общество последовало за наследником престола. При виде этой многочисленной толпы невольно приходил на память рой мух и комаров, всегда стремящихся именно к той точке, которая в данный момент кажется наиболее блестящей.
Пётр Фёдорович, холодно поклонившись своей супруге, собирался уйти, но вид этой угодливой, заискивающей толпы остановил на мгновение его внимание. Он высоко поднял голову, на его губах появилась неприятная надменно-пренебрежительная улыбка властелина, а лицо приняло холодное, почти грубое выражение, которое произвело неприятное впечатление на присутствующих. От зоркого взгляда великой княгини не укрылось это впечатление. Боясь, чтобы великий князь не совершил какой-либо бестактности, Екатерина Алексеевна быстро выступила вперёд и громко проговорила:
— Мы вам очень благодарны за ваше участие в нашем великом горе, причинённом нам болезнью нашей августейшей тётки, государыни императрицы, но просим вас вернуться скорее обратно в Петербург. Если, Божьей милостью, императрица поправится, болезнь её окажется лёгкой, то её императорское величество будет неприятно поражена, что часть её двора собралась здесь. Обязанность каждого верного подданного — усердно молиться о скорейшем выздоровлении императрицы; мы надеемся, что все вы не замедлите исполнить эту обязанность, и со своей стороны, конечно, сделаем то же самое.
Великий князь сначала с удивлением слушал слова своей супруги, осмелившейся так дерзко говорить от его имени. Затем его лицо покраснело от гнева, он схватился за рукоятку шпаги и, казалось, готовился прервать речь Екатерины Алексеевны. Его блуждающий взгляд встретился со взором Льва Нарышкина, к которому Пётр Фёдорович относился с полным доверием. Нарышкин сделал лёгкий знак великому князю не мешать Екатерине Алексеевне, и тот послушно сдержал свой гнев. Когда великая княгиня замолчала, сделав рукой величественный жест, взоры всех присутствующих устремились на Петра Фёдоровича. Придворные с напряжённым вниманием ожидали, что скажет их будущий повелитель. Но Пётр Фёдорович лишь молча наклонил голову, как бы подтверждая слова своей супруги, и всё с тем же гордым выражением лица, не снимая шляпы с головы, отвернулся от присутствующих. Никто не осмелился ослушаться этого приказания. Всё общество снова продефилировало перед великокняжеской четой, и зал скоро опустел. Когда вся посторонняя публика удалилась и в комнате осталась лишь ближайшая свита великого князя и его супруги, Пётр Фёдорович с недоумением взглянул на неё.
— Я признаю большой дерзостью с вашей стороны говорить от моего имени, — начал он. — На этот раз я вам прощаю; может быть, то, что вы сказали, и умно; может быть, вы даже оказали мне услугу, за которую я должен быть вам благодарен, но помните, что впредь я не позволю этого. Наступит время, когда к моему слову будет прислушиваться вся Россия и когда только моё слово, и только моё одно, будет для всех законом.
Екатерина Алексеевна так пристально и зорко смотрела на своего супруга, что тот не выдержал её взгляда и смущённо потупил взор.