Непобежденный: читать начало книги онлайн

Я знал, что Зимянин и Арбатов были „на ножах“, но Евгений Примаков, считал я, вне „всяких подозрений“.

Зимянин посмотрел на меня с сожалением. Я понял, что, как и с Черненко, разговора с ним по делу не получится».

Остается добавить, что позднее, уже при Горбачеве, в 1988 году, когда Зимянин был отправлен на пенсию, а Яковлев как член Политбюро и секретарь ЦК получил в свое ведение весь идеологический сектор деятельности КПСС, упомянутое отделение создали. Его секретарем— академиком стал Примаков.

А вот неожиданное свидетельство о М. В. Зимянине известного джазового музыканта Алексея Козлова. «Это был суровый, прямолинейный и убежденный человек, чрезвычайно честный и неприхотливый. Он держал свою семью в относительно скромных рамках в смысле быта, сильно отличаясь от представителей высшей партийной элиты, хапавших все, что было можно, для себя и своих родных. Во время войны он был одним из руководителей партизанского движения в Белоруссии. Чем-то даже он сильно напоминал мне моего отца. Его принципиальность в борьбе за чистоту советской культуры иногда больно била по левой творческой интеллигенции, и его имя частенько ассоциировали с Геббельсом».

Приведу еще один по-своему примечательный отрывок из книги В. Г. Афанасьева уже о «секретарском периоде» Зимянина: «За него и от его имени (Л. И. Брежнева. — В.З.) давали нам указания Суслов (идеолог № 1) и Зимянин (идеолог № 2). Секретарь ЦК КПСС, которого я сменил на посту главного редактора „Правды“ как-то упрекнул меня, что в трех передовых статьях газеты не упомянута фамилия Брежнева. Я, конечно же, обещал исправиться».

Десять дней провел с Зимяниным в поездке по Бразилии в 1983 году Владимир Тимофеевич Медведев, генерал КГБ, бывший «прикрепленный» Л. И. Брежнева, а затем начальник охраны М. С. Горбачева: «Зимянин оказался чрезвычайно прост в общении, я был даже поражен: подобного товарищеского отношения к себе я прежде не испытывал. Веселый, остроумный… На встречах с губернаторами городов шла речь о развитии культурных связей между двумя странами. Зимянин без особого напора, деликатно, но убежденно отстаивал социалистический строй, социалистический реализм и все прочее социалистическое. Отстаивал, но не навязывал. Таким, мне казалось, и должен быть нормальный политик».

Известный литературный критик, публицист, автор замечательных книг о С. Т. Аксакове и А. Н. Островском Михаил Петрович Лобанов сначала в журнальной публикации, а затем в своей книге «В сражении и любви. Опыт духовной биографии», изданной в 2003 году, поведал такой сюжет о Зимянине.

«Уже во времена „перестройки“, находясь на пенсии, Михаил Васильевич просил сына передать мне, чтобы я не обижался на него за то судилище над моей статьей, потому что „все шло от Юры“, как называл он по старой комсомольской привычке Юрия Андропова, давшего ему добро на проработку (с соответствующим решением ЦК по этому же вопросу). Как-то неожиданно для меня было узнать об этом „покаянии“, видно, осталось в этом высокопоставленном партийце нечто живое, казалось бы, немыслимое после тех идеологических медных труб, сквозь которые он прошел».

История со статьей Лобанова «Освобождение», опубликованной в десятом номере «провинциального» литературного журнала «Волга» в 1982 году, наделала немало шума в столичных литературных, да и не только литературных, кругах, вызвав в писательской среде очередной взрыв эмоций патриотов (или как их еще именовали — славянофилов, почвенников, традиционалистов, деревенщиков и т. д.) и космополитов (или западников, либералов, демократов, шестидесятников).

Лобановская статья была посвящена новому роману Михаила Алексеева «Драчуны», в котором писатель рассказал о пережитом в детстве страшном голоде в Поволжье в 1933 году. Тема народной трагедии 1933 года замалчивалась в течение многих лет, и лишь Алексееву удалось нарушить это молчание, уступив в чем-то, подобно Шолохову с его эпическим повествованием о коллективизации «Поднятой целиной», требованиям идеологической политики КПСС и, соответственно, партийной цензуры.

Взволнованный прочитанным Лобанов, сам в детстве переживший голод 1933 года, не мог не упомянуть главную причину этой трагедии — сталинскую коллективизацию. По утверждению Михаила Петровича, он и не собирался замахиваться на эту сложнейшую и болезненную тему, посвятив ей в статье буквально три фразы. Одна из них звучала так: «Питерский рабочий, приезжающий в донскую станицу, учит земледельческому труду в новых условиях исконных земледельцев — это не просто герой — „двадцатипятитысячник“, но и некий символ нового, волевого отношения к людям».

«Доброхоты», а их у прямодушного и резкого Лобанова было немало, постарались привлечь внимание к статье утверждавшегося в новой для него роли руководителя страны Андропова, который не замедлил с обвинительным заключением: «Автор статьи поднимает руку на то, что для нас священно», то есть на коллективизацию и на Шолохова. «Предпринята попытка ревизии мер партии в тридцатые годы, несмотря на то что жизнь полностью доказала их правоту».

«Проработка» М. П. Лобанова началась с совещания в ЦК главных редакторов всех столичных изданий, которое проводил ответственный за идеологическую деятельность КПСС секретарь ЦК М. В. Зимянин.

Осмелившегося напечатать крамольную статью главного редактора саратовского журнала «Волга» сняли с работы. Автора «Драчунов» Михаила Алексеева вычеркнули из списков соискателей Ленинской премии. «Замахнувшегося на святое» Лобанова было велено подвергнуть жесткой критике в основных средствах массовой информации.

Михаила Петровича осудили в один голос «Правда», «Литературная газета», «Литературная Россия», Секретариат правления Союза писателей, Ученый совет Литературного института, преподавателем которого он все— таки оставался, хотя Краснопресненский райком партии требовал исключения Лобанова из партии и увольнения с работы. Тяжко пришлось Михаилу Петровичу!

Позднее, вспоминая весну 1983 года, Михаил Васильевич Зимянин записал в дневнике: «Тогда Андропов сказал, что намеревается ввести меня в Политбюро ЦК, но при условии определенных изменений в моем поведении. Он говорил об этом не раз… Я отклонил его предложение». Упорство Зимянина «прекратило их многолетнюю бескорыстную дружбу». Правда, дружбу эту иногда омрачали эпизоды, которые Зимянин заставлял себя расценивать как «неизбежные» из-за характера работы Андропова на посту руководителя КГБ.

Однажды во время очередной встречи в ЦК Андропов вдруг спросил Зимянина, известно ли ему о том, что Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии Петр Миронович Машеров, удостоенный звания Героя Советского Союза, находился в немецком плену.

Сразу почувствовав, к чему клонит Андропов, Зимянин четко изложил все, что он знал о злоключениях Машерова.

В 1943 году Михаил Зимянин поддержал кандидатуру «очень хорошо проявившего себя» 25-летнего комиссара партизанской бригады Петра Машерова, выдвинутого на должность первого секретаря Вилейского подпольного обкома комсомола. Через полгода Белорусский штаб партизанского движения совместно с ЦК комсомола представил Машерова к званию Героя Советского Союза.

— После решения о высокой награде, — рассказывал Зимянин Андропову, — мы получили сообщение контрразведки о том, что Машеров был в плену у немцев. Я немедленно обратился к Пантелеймону Кондратьевичу Пономаренко. Тот сразу меня спросил: «Будем защищать его? Миша, ведь я, как и ты, в глаза его не видел». Я сослался на мнение очень надежных людей, которые высоко оценивали Машерова как партизанского командира и отзывались о нем как о хорошем и верном товарище. Дополнительно проверили и выяснили, что свою беду Машеров не утаивал. Я сказал Пономаренко, что его слово будет во всей этой истории решающим. «Хорошо, — согласился Пономаренко, — но имей в виду, ты лично отвечаешь за своего Машерова». Через некоторое время чекисты доложили нам, что дело Машерова закрыто. «Напомню, Юрий Владимирович, — заключил Зимянин, — о том, что высшей инстанцией тогда же было принято решение не возвращаться больше к этому делу».

Андропов безучастно выслушал Зимянина, ничего не сказал, сухо кивнув на прощание. У Михаила Васильевича в душе долго оставался неприятный осадок от этой встречи: словно его хотели вовлечь в какие-то недобрые дела.

Машеров так никогда и не узнал об этом разговоре, хотя Зимянину при встречах с ним иногда казалось, что белорусского лидера что-то тяготило. Но Петр Миронович даже в дружеских беседах не позволял себе лишних откровений о прошлом.

В апреле 1983 года состоялась последняя с глазу на глаз беседа двух старых друзей Михаила Васильевича и Юрия Владимировича.

Поначалу Андропов был настроен благодушно.

— Готовься, Миша. После Пленума ЦК получишь сусловское наследство. Поработаем вместе. Хочу тебе сказать, что можешь рассчитывать на поддержку Алиева. Ты знаешь, он ведет в Совмине транспорт и социальную сферу, следовательно, на нем и вопросы культуры…

— Юрий Владимирович, — не сдержавшись, прервал Генерального секретаря Зимянин, — при всем моем уважении к Гейдару Алиевичу. Скажи мне, разумно ли было поручать ему, выходцу из Закавказья, вопросы русской культуры?!

Наступила гнетущая пауза, которую нарушил Андропов.

— Поговорим о другом, Михаил Васильевич, — тихо произнес он, глядя куда-то в сторону, — Вы отвечаете за идеологию, за ее чистоту. Не пора ли призвать к порядку наших зарвавшихся русистов?

— Русистами, Юрий Владимирович, как я понимаю, называют на Западе специалистов по русскому языку и литературе, — негромко, но твердо сказал Зимянин. — Если Вы имеете в виду известных историков и литераторов патриотического направления, «славянофилов», как их весьма условно именуют некоторые наши коллеги, то хочу Вам доложить, что заниматься их перевоспитанием и уж тем более подвергать их преследованиям или каким-либо наказаниям я не намерен. И Вам искренне не советую этим заниматься.

Испытующе глянув на Зимянина, Андропов молча поднялся из-за стола, давая понять, что разговор закончен.