Может быть, поэтому он и стал ставить отцу условия. Он хотел в коллеж, к нормальной жизни, к урокам и друзьям, к голубоглазой Маринетт… и к Алье с Нино, конечно же. Хотя глаза у них были карими.
Это всё помогло бы ему отвлечься от воспоминаний о красно-бурой крови, клыкастых тварях, множестве детских ручек и расширенном как от наркоты сознании.
Ему просто был нужен коллеж. Неужели это так много?
— Хорошо.
Адриан моргнул, потом ещё раз. Что?
— Хорошо? — переспросил он.
Габриэль кивнул, откидываясь на спинку стула.
— Хорошо, — повторил он. — Ты можешь вернуться завтра в коллеж.
— Я… спасибо?
Его отец снова кивнул и, казалось, потерял к ребёнку интерес: взгляд утратил фокус, тяжёлые веки опустились и наполовину скрыли за собой ледяные радужки. Фигура Габриэля, напротив, будто превратилась в камень, неспособный двигаться. На лбу, совсем близко к границе роста волос, появились крохотные капельки пота.
У него опять было то, что Натали называла «приступами».
Такое было довольно часто в последнее время. Адриан думал, что отец чем-то болен, — он гнал от себя эти мысли, если честно, потому что понимал, что сделать ничего не может, — но Натали на все вопросы о самочувствии Габриэля только качала головой. Она никогда не отвечала Адриану, даже если юноша напрямую спрашивал, что происходит.
В конце концов, он перестал даже пытаться.
Адриан взялся за ручку двери и опустил её. Та поддалась с едва различимым скрипом; Агрест-младший подумал, что так же натужно стонет тело его отца, умоляя о лечении, пощаде или ещё о чём-то столь же важном. Но Габриэль никогда никому не давал спуску. Не позаботится он и о себе.
— Всё, что я делаю, — услышал Адриан тихий голос Габриэля, — лишь для твоей безопасности, Адриан.
Он обернулся на отца и встретился с усталым, больным взглядом родных холодных глаз. Поджал губы, больше всего мечтая о том, чтобы подойти и просто обнять родителя.
Он этого не сделал.
Адриан помнил, что говорила Натали насчёт этих приступов: не шуметь, не подходить, не касаться. Уйти как можно скорее или дать воды. И позвать её, конечно же.
— Я знаю, — ответил Адриан, едва заметно кивая. — И я благодарен… правда. Но иногда это излишне.
В кабинете было светло: во всю работали лампы, солнечные лучи пробирались через оконные стёкла. Но около отцовского рабочего стола будто собирались тени, и казалось, что Габриэль поглощён ими. Что рядом с ним нет места чему-то хорошему, яркому и светлому.
Иногда Адриан задавался вопросом, живёт ли его отец в том же мире, что и все остальные люди. Рядом с Габриэлем всегда было тихо, мрачно и довольно уныло, что бы ни происходило вокруг. И темно. Свет казался ненастоящим, слишком слабым и рассеянным, даже если прямо над головой дизайнера сверкала болезненно-яркая лампочка.
Габриэль снял очки и положил их на стол. Потёр слезящиеся глаза и улыбнулся — так слабо, что Адриан едва это заметил.
— Я не могу по-другому.
Адриан так сжал ручку двери, что едва не смял её к чертям: даже без синхронизации он был сильнее обычного человека. Металл, впившийся в ладонь, немного привёл в себя.
Отчего-то у Адриана выступили слёзы. Он быстро сморгнул их, дёрнув уголком губ. Тени над его отцом из-за водяной завесы перед зрачками стали насыщеннее, будто бы опаснее и реальнее, так что Адриан ожесточённо потёр глаза рукой.
— Я пойду, — сказал Адриан, едва не начав заикаться. — Тяжёлый день.
— Больше не сбегай так, ладно?
— Хорошо. Я… люблю тебя, отец.
— Знаю. Я тоже.
Габриэль выглядел таким серьёзным, таким уставшим, что Адриан едва не подбежал к отцу, чтобы обнять. Но в голове звучал голос Натали: не приближаться, не шуметь, не трогать. Уйти, позвать её.