Не было никакого перехода. Маринетт ожидала, что она увидит мир по ту сторону, что окажется возле сумасшедшего Шута и его пса, однако после шага в неизвестность она сразу же вышла в их с Нуаром геройской квартире. Следом на мягкий коврик прихожей ступила Таролог.
— Тебе надо смыть кровь с рук, — сказала она. — Душ тоже будет к стати. Потом ты поешь, накормишь свою квами. Вы ляжете спать и проспите столько, сколько вам потребуется.
Дюпэн-Чэн кивнула. Двигаться ей не хотелось, есть не хотелось, спать не хотелось. Но вот кровь действительно стоило смыть.
Слушать чужие приказы было просто.
Она прошла в ванную, — их с Нуаром ванную, с идиотскими утками на шторке! — до упора открыла кран и принялась остервенело тереть руки. Из-за красноты костюма казалось, что это не кровь стекает с него, а волшебство растворяется и уплывает в канализацию.
Маринетт чувствовала себя Злой Ведьмой Запада, которая распадается от простой водяной капли.
Отмыв костюм, она прервала трансформацию. Тикки, чьи глаза стали тусклыми и тоскливыми, залетела под струю воды и уселась прямо в раковине. Маринетт сделала воду потеплее, прежде чем начать раздеваться.
Вместе с вещами она словно снимала с себя кожу, оголяя болезненное красное нутро.
Слёзы катились, не переставая — но Маринетт их не чувствовала. Они были обычными, солёными, и падали вниз, повинуясь гравитации. Долетали до пола, до её голой груди, до вещей; впитывались, в отличие от слёз Ледибаг. Они были настоящими.
Под душем она простояла так долго, что её кожа стала такой же красной, как костюм Ледибаг. Тикки всё это время просидела в раковине, тихонько дрожа и плача.
Плагга не было. Кота Нуара не было. Адриана не было.
Надежды на будущее тоже… не было.
После душа Маринетт кое-как вытерлась, натянула на себя халат Кота, — Адриана, это Адриан! — и вытащила Тикки из раковины. Аккуратно уложив квами в карман халата, Маринетт прошла на кухню. Есть ей не хотелось, но выполнять чужой план было проще, чем думать самой, что же делать дальше.
Еда, приготовленная Тарологом, была простой: покупное печенье для квами, криво нарезанные бутерброды для Маринетт. Сама Эмили стояла у подоконника и молча смотрела в окно из-за защиты полупрозрачного тюля. Пока Маринетт безучастно набивала живот, женщина ни разу не обернулась и ничего не произнесла.
Закончив с едой и так и не ощутив вкуса, Маринетт посмотрела на Эмили. Та, ощутив её внимание, обернулась.
Какие же зелёные были у неё глаза! Совсем как у Адриана!
У Маринетт задрожали губы.
— Что же мне делать?
Эмили снова отвернулась к окну, переключив всё своё внимание на улицу. Зелёные радужки из-за отражающегося тюля казались такими же молочными, как у Адриана. Такими же мёртвыми, как у Адриана. Просто такими же, как у него.
У Маринетт задрожали губы. Перед глазами снова появилась пелена слёз, из-за чего знакомая и любимая кухня размазалась, потеряла фокус. Сцепив пальцы в замок, словно молясь богам, Маринетт прижалась губами к рукам и всхлипнула.
— Что же мне…
— Ты не одна.
— Что?..
Эмили не повернулась к ней; даже не повернула головы. Она всё так же смотрела на улицу остановившимся взглядом, как и раньше. Если бы Маринетт не видела, как двигаются её губы, то она бы даже не подумала, что это Эмили говорила с ней.
— Ты не одна, — повторила женщина. — Ни в этой ситуации, ни в своём горе.
— Но я…
— Иди спать, Ледибаг. Завтра будет день.
— Я не усну.
Таролог подняла руку — в ней оказался зажат таблеточный контейнер. Тот самый, который Ледибаг забрала у двух самоубийц на крыше Телецентра.
— Выпало у тебя во время обратной трансформации, — пояснила Эмили. — Очень удачно. Достаточно таблеток, чтобы уснуть.