Воспоминания: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

За день до развески, когда все картины были уже готовы, набиты на подрамники и окантованы, я прихожу рано утром, когда еще никого не было, и с лихорадочной быстротой начинаю примерную расстановку главных картин. Я расставил всего несколько работ: «Москву», «Звон», «Степана Разина» и последнюю большую вещь «Рабочий распределитель», и для меня картина была совершенно ясна.

С этого момента я внутри себя вполне удовлетворен, я, так сказать, прошел самое ужасное и строгое жюри и был совершенно спокоен. Меня уже не пугали никакие неудачи и не удивили бы успехи. И действительно, только упомянутые несколько вещей могли бы без затруднений представить из себя выставку, которая имела бы большой успех, а подобных вещей или в своем роде не хуже было еще много-много.

Я оставил на этом предварительную экспозицию и совершенно перерожденный вышел на Кузнецкий Мост. Погода была изумительная, весеннее мартовское солнце со всей щедростью и теплотой вливало в душу какой-то упоительный необъяснимый восторг. Мне казалось, что миллионы трудящихся, наполняющих московские улицы и площади, как миллионы весенних птиц щебетали, толпились, шли и радовали, ехали на трамваях, бесчисленных машинах, шумя, звеня, мелькая и сверкая стеклами по зеркальным мостовым, мимо строящихся новых гигантов, новых зданий пролетарской всемирной столицы. Мне хотелось сказать много слов и поведать всю силу подъема, который наполнял мою душу доверху. Я выдержал экзамен. Далее оставалось только пройти через горнило оценки общественного мнения, печати, власть имущих.

Вторая по значению для меня критика — это критика и оценка художников, особенно по формальным установкам близких мне.

В этом отношении художники единодушно приняли мою выставку, и самые ярые поклонники П. П. Кончаловского решительно переменили свое к нему отношение в мою пользу.

Но, несмотря на вышеописанное мое состояние, все же мне пришлось поволноваться еще не один раз. Я волновался, хотя, собственно, дело не в волнении, а просто в том остром и неприятном чувстве, которое приходится испытывать всегда в самый решительный момент — когда вещи уже вешают на стену. Это было в помещении кооператива «Художник», где десятки каких-то людей из бесконечных канцелярий, управлений, бухгалтерий снуют, делают свои нелепые замечания и просто раздражают. Как-то теряешь позицию и просто начинаешь нервничать.

Почти все вещи приходилось расставлять самому, т. к. вследствие напряженного состояния хочется скорее расставить их хотя бы примерно, чтобы прекратить нелепые советы, предложения и проч., и действительно, все вещи в течение часа были расставлены. Остальное делал уже мною ранее описанный П. П. Сауров, который, впрочем, не ограничивался только развеской на указанные места, а, к сожалению, проявил много и своей инициативы, да еще сдобренной директивами правления, чтобы вещей уж очень «непонятных», кубофутуристического периода, не выпирать на видные места, а куда-нибудь запрятать по углам. В результате две самых блестящих вещи — «Страстной бульвар» и «Звон» — были повешены у самого окна, без расстояния, закрыты наполовину роялем и заслонены громадной пальмой.

От этого общая экспозиция пострадала, конечно, но все же другие работы заполняли это досадное и по существу варварское руководство заправил «Всекохудожника». Тем более что вести с ними борьбу было невозможно, да и, откровенно говоря, охоты не было. Я не люблю проявлять настойчивость там, где хозяин не я, тем более что в общем все же было удовлетворительно.

Выставка на другой день после полудня была уже готова, полы натерты, этикетаж развешан, номера тоже, каталоги вышли к сроку со статьями от кооператива, автором которой, говорят, является Эфрос, и статьей И. Хвойника, И. А. Скворцова. Фактически уже стало ходить много всякого люда, и я начал получать поздравления, от которых в дальнейшем буквально можно было сойти с ума.

Все ходили с хорошими приятными лицами, но еще никто не знал, как встретят мою выставку официальные представители. С нетерпением ждали правительственной комиссии, без разрешения которой выставка официально не может считаться открытой. И неожиданно комиссия в лице М. П. Аркадьева^[238] буквально приходит в восторг. Это было без меня, мне немедленно, конечно, звонят по телефону и сообщают о таком потрясающем событии, что с выставки не сняли ни единой вещи, и, к стыду правления «Всекохудожника», им почти всем пришлось еще раз заверить меня, что они все уверены были еще заранее, что именно все так и будет. Все повылезали из своих щелей и стали себя чувствовать на выставке формалиста вполне освоившимися.

В день открытия выставки (вернисажа) утром рано посетил выставку А. С. Бубнов и пробыл на ней полтора часа. Впрочем, это обстоятельство послужило предметом спора: одни доказывали, что он был полтора часа, а другие утверждали, что он был два часа. А. С. внимательно осмотрел все, не без остроумия и правильно заметил по поводу индустриальных работ, что это дело трудное, нашел немного не совсем своевременным отображать в столь цветущем состоянии нашу кооперацию (по поводу «Рабочего распределителя»), так как в этой пятилетке вопрос снабжения не стоит в актуальном порядке. А в общем выставка ему тоже понравилась, и, поздравив меня с успехом, он уехал. А. С. Бубнов посетил выставку два раза. Во второй раз он был с своей маленькой очаровательной дочкой Бубой^[239] и пробыл на выставке 3 часа.

К 12 ч. стал собираться народ и к 2 ч. зал уже не вмещал больше публики. Очередь была на улице, что само по себе собрало большое количество народа около громадной арки — окна кооператива на Кузнецкий, через которые видна была часть выставки и битком набитый зрителями зал. Непосвященные прохожие недоумевали, чему приписать это торжество с десятком вереницей подъезжающих роскошных машин иностранцев.

В 2 ч. началась официальная часть, которую открыл председатель «Всекохудожника» Ю. М. Славинский. В теплой речи он вкратце пояснил значение моей ретроспективной за 25 лет выставки и объявил о возбуждении ходатайства перед ВЦИКом о даровании мне звания Заслуженного деятеля искусств, потом под продолжительные аплодисменты представил меня публике. Далее выступал представитель от МОСХа Е. Рижский, в пространной речи указавший, что мою выставку следует изучать, отметил несомненный факт переключения всего творчества от абстракции формалистического экспериментирования к внутреннему содержанию и современной тематике.

Следующим выступал Ф. С. Богородский, которого Ю. М. Славинский, предоставляя ему слово, назвал просто Федей Богородским. Этому Феде уже далеко за 37 лет, он с самого начала революции выступает на выставках, имел с своими беспризорниками громадный успех на выставке АХРР в 1928 г. Особенно его выдвинул А. В. Луначарский. Но внешний вид Богородского, его щеголеватая манера одеваться и веселый нрав больше располагали называть его Федей, чем Федором Семеновичем. Впрочем, за глаза ведь и Федора Ивановича Шаляпина зовут Федей и даже Федькой Шаляпиным. О Феде Богородском я еще буду писать особо как об очень яркой и колоритной фигуре.

Он говорил очень тепло и интересно. После него выступил я сам, вновь встреченный весьма долгими аплодисментами. Я говорил о пройденном мною за 25 лет пути, заставшем меня в двух эпохах: до революции и во время революции. Говорил о моей любви к Москве старой, о ее барочной архитектуре и пр., которая на 50 % занимала место в моем творчестве как излюбленная тема, и о неослабевающей любви моей к Москве новой, с рядом воздвигнутых взамен сломанной старой, обтрепанной ее части новых колоссов, с новыми усовершенствованными мостовыми, постройкой метро, Дворца Советов и проч. и проч. Говорил о моем искреннем желании со всей серьезностью осознать все великое значение созидающегося в нашей стране социализма и своим творчеством способствовать успеху этого строительства. Под долгие аплодисменты я покинул эстраду.

Я совершенно не мог добраться до двери, ведущей в соседнее помещение кооператива: поздравления, рукопожатия, выражения восторга. Все это было в таком количестве, что я без преувеличения скажу: у меня кружилась голова, не, как говорят, от успеха, а от физического состояния, и пот лил с меня градом.

Выставку смотреть, конечно, было невозможно, но что отрадно было отметить, это то, что вся публика себя чувствовала необыкновенно бодро и с подъемом, не в пример тому (скажу не для хвастовства), как несколько растерянно и неудовлетворенно она чувствовала себя на выставке П. П. Кончаловского.

Основным содержанием всех комплиментов, поздравлений и просто замечаний было утверждение, что «давно уже не приходилось видеть столь яркую, сочную и жизнерадостную выставку, как ваша», что «ваши вещи есть подлинное, настоящее искусство, эмоционально насыщенное и актуальное».

В соседнем кабинете правления был сервирован роскошный чай, где весьма чопорно сидели знатные гости, много видных партийцев.

Народ не расходился почти весь <день> до самого конца, когда уже прозвонил звонок о закрытии. На вечер я пригласил к себе художников — близких моих друзей.

Предыдущую главу я зачеркнул, потому что начал философствовать. Я люблю философию и, сколько мне отпущено, ее изучал, но сам философствовать не люблю. Лучше буду описывать факты из своей жизни просто, без философии.

Вечер с художниками прошел в сплошных тостах и речах. Художники моей выставкой очень довольны. Из встреч и мнений, высказанных мне на выставке, любопытна встреча с Кончаловским. Он о выставке ничего не сказал, а просто поздоровался и спросил: «Ну, как дела?» Я ему ответил: «Ничего, спасибо. Как ваши?» — «Мои хорошо, как всегда». Я: «Да, это хорошо, вот и у меня тоже ничего, все идет как по маслу». Он: «Ну что же, вот и хорошо, это даже очень приятно». Я: «Конечно, а то что же за жизнь, когда дела идут плохо». Он: «Ну, а как вообще?» Я: «Вообще, как когда, иногда очень даже, а иногда ни два ни полтора, вот так вот и живи». Он: «Ну, всего хорошего, меня ждет машина, еду к японцам». Я пожелал счастливого пути. К себе я его не пригласил, раз он едет к японцам. В раздевальне его встретила Жанна Эдуардовна Каганская, и на ее вопрос о выставке он сострил: «Революции мало». Петр Петрович приписывает мне, что я прямо только и думаю о том, чтобы написать что-нибудь революционное. К сожалению, он ошибается, в этом отношении я не далеко от него ушел, потому что я знаю, что это дело трудное.

Из серьезных речей и мнений, высказываемых на вечеринке художниками, выяснилось: они считают, что мой дореволюционный период сильнее и ярче выражен. А. А. Вольтер даже прямо высказал, обращаясь ко мне в своем тосте: «Аристарх, желаю тебе отобразить нашу героическую эпоху постройки новой жизни так же ярко и эмоционально, теми же сильными средствами, которыми ты отразил дореволюционную эпоху».

Другие доказывали, что последний период — период более тонкого мастерства и тонкого глаза, — сильнее и глубже дореволюционного кубофутуристического периода декоратизма и экспериментов. Очень правильно и тонко понимает искусство и верно оценивает мою выставку В. Л. Храповский, сам тонкий и одаренный художник. Искренне и самобытно говорил Сахаров. Гости уже утомились от речей, но он очень просил дать ему сказать. Выше я уже упоминал о Сахарове Василии Федоровиче^[240]. Мне нравится его черноземная натура, он преуспевает с каждым днем. Внешность у него типичного коммерсанта, так, из галантерейного ряда, или прямо, что называется, красным товаром торгует. Правда, в крупном масштабе, примерно фирмы Сосипатра Сидорова и Ко. У него (Сахарова) более широкое рыжевато-русое лицо, длинные почти рыжие усы. Во время жестов, и вообще по преимуществу, пальцы рук всегда раздвинуты, но ведь вот он, ей-богу, тонко понимает искусство и что ни день прямо удивляет. Я его считаю исключительно одаренным человеком и нужным для нашей современности. Он честно воспринимает саму идею марксистско-ленинской основы и с живым интересом и искренностью работает в этих условиях. Он говорил очень тепло и с большим вдохновением, пальцы его крепких рук то широко растопыривались, то темпераментно сжимались в кулак. Характер его речи приблизительно такой: «Аристархов Лентуловых не очень много на свете, их раз-два да и обчелся, ими бросаться не приходится и с потолка их не достанешь, — буквально его выражения. — Революционной молодежи многому можно и должно поучиться у Лентуловых».

Сахаров совершенно верно отметил две главнейшие вещи из дореволюционного периода — «Василий Блаженный» и «Звон», и севастопольский период. Он говорил так: «На самом деле, вы возьмите, какую глубину, какое проникновенное декоративно-изумительное совершенно гениальное отображение в этих острых сочетаниях дал Аристарх Васильевич в „Василии Блаженном“. Как это верно, как характерно он синтезирует эту восточно-русскую гармонию. Или „Звон“: как изумительно тонко и в каких совершенно неуловимых радугах и легких голубовато-оранжевых переливах звона. Да, это звон, удивительный и гармоничный». Далее он говорил о последних вещах. В них он находил, несмотря на совершенно реальную форму, много общего в ощущении, искусстве, цвете и проч. Все верно. Я его речью остался более доволен, чем какой другой.

После своей последней выставки мне не хотелось участвовать на выставке 15-летнего юбилея советской власти^[241]. Лучшие вещи все разобраны покупками в музеи, Наркомпросом и учреждениями. В распоряжении моем остался только хлам, и только чисто общественные соображения заставили меня дать кое-что из этого хлама. Состоявшееся 17 апреля жюри, членом которого я был, отобрало в мое отсутствие 22 вещи^[242], упрекнув меня в моем весьма запоздалом приходе в том, что я дал не самые хорошие.

Блестяще прошел Рождественский^[243] и с весьма большой натяжкой проходила молодежь по преимуществу формалистического духа — ориентации ОСХа и ОСТа. Сильно урезан Гончаров^[244]. Можно было больше взять у Толоконникова, Щипицына^[245]. Совершенно не принят Суетин^[246]. Не прошла незнакомка (дама в голубом) Машкова, присланная им в дополнение к первому жюри с сопроводительным письмом, в котором И. И. довольно наивно пытался доказать, что это вещь совершенно современная, так как на портрете изображена нэпка, со всей любовью написанная художником, а нэп — это есть один из этапов нашей революции.

Вещи Древина и Удальцовой вызвали много споров^[247]. На указания Перельмана, что все это не что иное как материал для психиатрического отделения, я возразил речью, заметив, что все, где нет перспективы, где художник умышленно не трактует форму, как ее трактуют другие, не есть признак для определения его психического состояния, или уж лучше действительно заболеть психически, чем при нормальном состоянии производить неимоверное количество бездарных, никому не нужных вещей. Дальше я говорил, что взамен умышленно игнорируемой формы Древин дает исключительно редкое сочетание и достижения в области цвета и фактуры, что для советского искусства является более нужным и полезным, чем сотни плохих тематических картин.

Затем шла Удальцова, в значительной мере повторяющая Древина, но она, так сказать, по сравнению с ним более предметна, у нее есть признаки человеческих фигур и лошадей и пр. Моя речь безусловно произвела действие на жюри, и Древин и Удальцова прошли в большом количестве.

Очень изысканный художник Тышлер^[248] в мастерской, когда мы приезжали для предварительного отбора, выглядел значительно сильнее. Его во всех вещах повторяющаяся гамма зеленовато-желто-серых тонов впадает в монотонность, и я боюсь, что художник скоро исчерпает себя и кончит трагически. Пока никаких выходов у него не ощущается.

[238] Аркадьев Михаил Павлович (1896–1937) — театральный деятель, начальник Управления театрами НКП РСФСР, директор МХАТ СССР им. М. Горького (1936–1937).

[239] Буба — Бубнова Елена Андреевна (1922–1992) — искусствовед. Дочь А. С. Бубнова и О. Н. Бубновой. В 1940 г. поступила на искусствоведческое отделение МГУ им. М. В. Ломоносова. В 1944 г. была арестована, более семи лет сидела в тюрьме, потом — пожизненная ссылка в окрестностях Барнаула. В 1956 г. вернулась в Москву, тогда же была реабилитирована. С 1982 г. — член Союза художников, автор статей по декоративно-прикладному искусству.

[240] Сахаров Василий Федорович — председатель профсоюза Всероссийского кооперативного товарищества «Художник» («Всекохудожник»), впоследствии — председатель правления. В 1937 г. Сахаров был арестован, расстрелян 16 сентября 1938 г.

[241] Выставка живописи «Художники РСФСР за XV лет» (1917–1932) была открыта 27 июня 1933 г. в Москве, в залах ГИМ, к ней был выпущен иллюстрированный каталог: Художники РСФСР за XV лет (1917–1932): кат. выставки. Живопись / Ст. А. С. Бубнова и М. П. Аркадьева. М., 1933. Участвовало 245 художников, экспонировано 989 произведений. Значительная часть работ экспонировалась в 1932 г. на одноименной выставке в ГРМ в Ленинграде (Художники РСФСР за 15 лет: кат. юбилейной выставки. Живопись, графика и скульптура. Л., 1932). В 1934 г. экспозиция выставки в Москве была дополнена произведениями с выставки «15 лет РККА» (из фондов «Всекохудожника» и МОССХа): дополнительно экспонировано 108 произведений 24 художников.

[242] В каталоге выставки «Художники РСФСР за XV лет» (1933) упомянуто 16 работ: Пейзаж с сухими деревьями. 1922 (№ 440), Пейзаж с трубами. 1922 (№ 441), Ай-Петри. 1926. ГТГ (№ 442), После полудня. На Волге. 1928 (№ 443), Пушкинская площадь — «Рабочая Москва». 1929 (№ 444), Сочи. Море. 1931 (№ 445), Сочи. 1931. (акварель, № 446), Агава. 1931 (акварель, № 447), Тула. 1931 (№ 448), Крекинг на нефтеперегонном заводе в Батуме. 1931 (№ 449), На борту парохода «Грузия». 1931 (№ 450), Севастополь. 1932 (№ 451), Севастополь. Пристань. 1932 (№ 452), Севастополь. Ленинская площадь. 1932 (№ 453), Севастополь. Улица. 1932 (№ 454), Рабочий кооператив. 1932 (№ 455). См. также № 255 — о «Севастопольских этюдах» и № 258 — о «Рабочем кооперативе».

[243] В каталоге выставки «Художники РСФСР за XV лет» (1933) упомянуты работы В. В. Рождественского: Весна. 1912. ГТГ (№ 681), Портрет жены художника Н. И. Рождественской. 1925. ГТГ (№ 682), Строительство дома ВЦИКа. 1928 (№ 683), Строительство дома ВЦИКа. 1929 (№ 684), На заводе «Серп и молот». 1930 (№ 685), Прокатный цех. Музей революции (№ 686).

[244] В каталоге выставки «Художники РСФСР за XV лет» (1933) упомянуты работы А. Д. Гончарова: Девочка с цветком. 1924 (№ 171), Пейзаж. Московский дворик. 1932 (№ 172), Портрет жены. 1932 (№ 173), Портрет артиста Б. Н. Ливанова. 1924 (№ 174).

[245] В каталоге выставки «Художники РСФСР за XV лет» (1933) работы А. А. Толоконникова не упоминаются. В каталоге выставки «Художники РСФСР за XV лет» (1933) упомянуты работы А. В. Щипицына: Ликбез (№ 908); Колхозник. Леноблстрахкасса (№ 909); Уборка овощей (№ 910).

[246] Работы Н. М. Суетина упомянуты в книге: Художники РСФСР за 15 лет. Каталог юбилейной выставки. Живопись, графика и скульптура. Л., 1932. Водород. 1922 (№ 1989), Женщина. 1927–1928 (№ 1990), Голова. 1932 (№ 1991); Кислород. 1921 (№ 1992), Квадрат. 1932 (№ 1995), Белый холст написан как картина. 1931 (№ 1996), Живописное. 1932 (№ 1997).

[247] В каталоге выставки «Художники РСФСР за XV лет» (1933) упомянуты работы: А. Д. Древин. Дорога после грозы. 1928 (№ 231), Спуск на парашюте. 1933 (№ 232); Н. А. Удальцова. Пейзаж (№ 801).

[248] В каталоге выставки «Художники РСФСР за XV лет» (1933) упомянуты работы А. Г. Тышлера: Портрет. 1928–1929 (№ 796), Заседание сельсовета. 1932 (№ 797), Пейзаж. 1932 (№ 798), Мать. 1932 (№ 799), Мать. 1932 (№ 800).