Записки художника-архитектора. Труды, встречи, впечатления. Книга 2: читать начало книги онлайн

Сам издатель Н. Рябушинский проявил себя и живописцем, и поэтом. Его пейзажи не оставляли в памяти ничего, не трогали ни темой, ни фактурой. Стихи свои подписывал этот остаток купеческой семьи скромно, оставляя лишь остаток фамилии «Шинский». Но и поэзия, и проза Н. Рябушинского — такие же цветы из фольги и кисеи, без запаха, без красоты, без вдохновения.

На страницах журнала отражена была художественная жизнь Москвы.

Новые молодые силы, полные задора, смелости, несомненных талантливых искр и неизбежных ошибок. Но без ошибок подлинного творчества не бывает.

Замелькали новые фамилии. Художники: Павел Кузнецов, Судейкин, Сапунов, Арапов, Милиоти и др., скульпторы: Матвеев, Бромирский и др., — все это было свежо, ново, но все в периоде брожения, без ясных установок и надлежащего четкого выражения своих грез и туманных образов. Гаммы завуалированных тонов, намеки и грезы, грезы… Но наряду с этими новыми силами, показанными на выставке «Голубая роза»[511], были показаны достижения ленинградцев-мирискусников, Союза русских художников и Московского т[оварищест]ва художников[512].

Умиление перед Врубелем, мексиканскими фантазиями Бальмонта, беганье за Ван Гогом и Гогеном сменялось неизбежным интересом и к старому русскому искусству. Но «Золотое руно» проходило мимо архитектуры. Н. Рябушинский ее не понимал.

А жизнь художественной Москвы в эти годы была интересной. Взоры [обращались] на Запад, взоры не только любопытства, а проникновения и понимания. Там сияла живопись Сегантини, убедительная задумчивость Пюви де Шаванна, Сезанна, Карьера, скульптура Родена изумляла и радовала, графика Бердслея и Валлоттона подстегивала и наших графиков; подражающий Феофилактов и его друзья по «Золотому руну» давали интересные рисунки, хотя и с долей эротизма. От Академии отшатнулись. Поленов и Серов, отказавшись публично от звания академиков[513], творили свободной кистью. Там в Академии пламенный Н. Рерих громил «охранителей» старины, увидя в них вандалов, и собирал настоящих людей, любящих и знающих древнюю русскую архитектуру. Возникло Общество изучения Петербурга[514]. Интересы к XVIII в. развернулись. Родилось Общество архитекторов-художников[515], куда и москвичи потянулись. И. А. Фомин уехал в Петербург и проявлял кипучую деятельность по изучению русской архитектуры XVIII в., классицизма и ампира. Театральная жизнь кипела. Пред Москвой пронеслись незабвенные танцы Айседоры Дункан, показавшей пленительный образ «Примаверы» Боттичелли[516].

Шаляпин дал могучий образ в «Мефистофеле» — опере Бойто[517]. В Художественном театре Станиславский ставил «Горе от ума» и «Бранда» Ибсена с Качаловым[518]. В консерватории Ванда Ландовская со своим старинным клавесином показала, как нужно играть Генделя. Открылись камерные вечера. Дейша-Сионицкая устраивает «Музыкальные выставки»[519], где дает новое о русской музыке…

Модерн умер. А в архитектуре мой друг В. Иордан, истый модернист, растерялся и не смог понять русского искусства, и бессилен был им заняться.

На Западе русское искусство пропагандирует С. Дягилев, устраивая выставки в Париже и Берлине[520].

В Петербурге вышел новый журнал «Старые годы»[521], открывший эру углубленного изучения русского искусства XVIII в. А в Москве А. И. Успенский, играя роль «московского Кондакова», топчется в Обществе церковных древностей[522].

Новый владелец Большой Московской гостиницы С. Н. Дмитриев был словоохотлив, но скуповат. В своих рассказах он бесхитростно, простым, не особенно грамотным языком много рассказывал мне [о] бытовых чертах из жизни его клиентов, купцов и другого люда.

О ресторанах можно было бы и не упоминать, если бы они не играли [значительной] роли в жизни деловой Москвы, начиная с нейтральных деловых встреч, кончая сложными крупными сделками, совершающимися в них. Между прочим, рассказы Дмитриева интересными штрихами рисовали милую компанию, иногда кутящую в Бол[ьшой] Московской; эта компания состояла из Н. Г. Рубинштейна, П. Юргенсона, П. И. Чайковского, Н. Д. Кашкина и др. В недавно изданной переписке П. Юргенсона[523] всплыли моменты, подробно рассказанные Дмитриевым. «П. И. Чайковский гостиницу нашу любил, — рассказывал Дмитриев, — приедет, бывало, днем, так часа в 3–4, народу в это время нет, завтраки кончились, обеды не начинались, сядет в уголок, велит подать бутылочку лафиту и сидит один, подопрет [голову] рукой и все думает о чем-то… Добрый был, человек большой доброты».

Упомяну еще о двух типичных ресторанах.

На Софийке, теперь Пушечная ул. в д[оме] № 13 (б[ывшем] Туркестановой был ресторан первого разряда «Альпийская роза» («Alpine rose»), содержавшийся немцем[524]. Раньше это было очень скромное помещение, в буфете были даже простые дощатые крашеные полы. На буфетной стойке красовался огромный бочонок пива; появление нового бочонка возвещалось ударом в гонг. Пиво было хорошее, получалось из Риги от Шитта и даже выписывалось мюнхенское. Завтраки и ужины были скромные, недорогие. Позднее, в девятисотых годах архитектор А. Остроградский перестроил здание, расширив помещение, и навел так называемые «роскошь и красоту», устроив и угловое кафе, где теперь ресторан «Савой»[525].

Немцы-торговцы и особенно артисты Большого театра были постоянными посетителями. Особенным завсегдатаем был баритон Большого театра А. И. Барцал, неизменный и отличный исполнитель партий Рауля из «Гугенотов» и Финна из «Руслана»[526]. Барцал имел «свой» определенный столик, за который никто посторонний не мог садиться. Барцал являлся коноводом целой группы артистов, и признательный хозяин делал ему всегда большую скидку, а под конец жизни Барцал пользовался даже бесплатным столом.

На Б[ольшой] Лубянке, на углу Варсонофьевского пер[еулка] был ресторан Билло[527]; с низким залом, кроме которого были еще две небольшие комнаты, все помещение [было] скромно обставлено весьма неприхотливой мебелью.

В одном из малых залов прислуживали почтенный лакей Д. Е. Петухов и его сын Ваня. Этот Петухов достоин хорошей памяти не тем большим делом, которое он делал. Скапливая свои чаевые, Петухов открыл в своей родной деревне школу, сделал свою дочь сельской учительницей, ревностно снабжал школу учебниками, пособиями и помогал, особенно бедным детишкам. Частенько я заезжал к Билло вместе со своим другом архит[ектором] В. В. Иорданом в годы наших увлечений модерном, т. е. в 1901–1904 гг. Петухов обращался к нам с подписным листом на карандаши или учебники для школы. Как-то заехали поужинать мы с Иорданом, и в этот же зал заехал и И. А. Морозов — в это время уже устраивавший свою картинную галерею. Петухов начал сетовать на плохую поддержку школы сельскими властями, нужен был капитальный ремонт, и просил разрешить дать нам подписной лист. Сбор был очень удачным. В первые дни революции постаревший Дмитрий Егорыч со слезами на глазах говорил с чувством неподдельной гордости о том прекрасном состоянии школы, до какого он довел ее своими неустанными заботами. Вскоре старик Петухов умер.

С. Н. Дмитриев предложил мне составить эскизы на задуманную им переделку Большой Московской гостиницы в первоклассный отель с западноевропейскими удобствами и комфортом; наверху должна быть устроена «крыша» — ресторан. Задача была интересная для меня.

Главный существующий большой зал желали иметь в «русском стиле», и предоставлялась свобода в оформлении других залов, гостиных, отдельных кабинетов, а также коренное переустройство кухни с устройством совершенных холодильников и лучшего оборудования. Капиталы на эту затею предоставлялись двумя московскими миллионерами.

Для выполнения проектов мне было предложено предварительно ознакомиться с новыми первоклассными отелями и ресторанами за границей, поездка хорошо оплачивалась.

С увлечением я сделал ряд эскизов. В большом зале я предполагал устроить искусственный коробовый свод под роспись и на задней стене предложил написать Коровину панно на тему из оп[еры] «Садко»[528] (картину новгородского торга). Мебель, ковры, люстру и даже посуду предложено было изготовить по рисункам, выдержав стиль. Для банкетов и балов я мыслил Белый зал московского ампира. В числе небольших залов один я превращал в «мещанский трактир», какие были в Москве в 30–40 гг. XIX столетия. С крашеным полом и половиками, с тяжелой, российского изделия мебелью по образцам «бидермейера»[529], стены — роспись под обои с цветами по голубому фону и желтыми попугаями, а в окнах должны быть клетки с канарейками; стол покрытый (вязаной) филейной скатертью, на диване — подушки с вышитыми бисером всадниками, на стене — гравюра того времени и расцвеченные литографии; обязательные старинные трубки в углу, а в нише небольшая ручная комнатная шарманка; причем двери должны быть с блоком, и не забыты на окнах цветы герани. И прейскурант должен быть с виньеткой того времени. За буфетом в этом зале должна стоять стеклянная шифоньерка с чашками и бокалами того времени.

Были и еще оригинальные кабинеты, вроде Морского, изображающего пароходную рубку и т. п.

Эскизы были приняты, нужно было ехать в Гамбург, где только что открылся первоклассный отель «Атлантик», и [посетить] лондонский новый отель «Карлстон», [которые] должны были научить многому в сооружении образцовой гостиницы.

Глава 24

Поездка во Фландрию[530]

Весной я отправился в Петербург, сел на пароход до Штеттина[531], чтобы проехать Северным[532] морем до Гамбурга.

Пароход небольшой, торговый, с небольшими каютами, скромным оборудованием и продовольствием. Но дорога была очень интересная: видел всю жизнь береговых мест. Пароход заходил, начиная с Ревеля, во многие порты для погрузки и выгрузки и, наконец, после долгого плавания приехали в Штеттин. Лицо города стерто и обезличено портовой жизнью, везде вносящей разноязычную суету.

Планировка города подчинена жизни порта.

В гавани вытянулся фронт скучных, однородных фасадов из кирпича гладкого, почти шлифованного, с редкими перемычками белого камня; черепица или шифер на кровлях старых зданий, строенных в простых формах северо-немецкой архитектуры, единственным характерным отличием которой служат высокие щипцы[533] фронтона, уступчатые, иногда украшенные грубоватым орнаментом или еще более грубой скульптурой. Над входами в гостиницы иногда висят модели кораблей. А у нас, на Волге в городках на многих домах лоцманов также игрушечные модели барж, но они были живописнее. Весь город — одна торговая контора огромного порта с массой пароходов, барж, лодок — и словно застыл.

Гамбург — порт мирового масштаба с кипучей деятельностью. Колоссальные гавани и буквально лес мачт, пароходных труб, неугомонные свистки пароходов и поездов, невероятная суматоха вблизи.

[511] «Голубая Роза» — художественная выставка, состоявшаяся в 1907 г. в Москве, организованная на средства Н. П. Рябушинского. Она положила начало одноименному творческому объединению художников, среди которых были живописцы П. В. Кузнецов, Н. Н. Сапунов, С. Ю. Судейкин, М. С. Сарьян, скульптор А. Т. Матвеев и др.

[512] Союз русских художников (Москва, 1903–1923) — творческое объединение художников России начала XX в. Инициатива его создания принадлежала московским живописцам — участникам выставок «Мира искусства». На первых выставках экспонировались работы М. А. Врубеля, В. Э. Борисова-Мусатова, В. А. Серова. Членами Союза являлись все крупные мастера временно прекратившего свою выставочную деятельность «Мира искусства». В 1910 г. произошел раскол объединения и название «Союз русских художников» осталось за московской группой. В 1904–1922 гг. Союзом было проведено 16 выставок, имевших небывалый успех у зрителей, ценителей искусства и коллекционеров. Последняя выставка открылась 13 мая 1923 г. в Москве. Московское товарищество художников (Москва, 1893–1924) было основано кружком выпускников Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Первая выставка товарищества состоялась в феврале 1893 г. В начале 1896 г. кружок был преобразован в Московское товарищество художников, которое получило официальный статус. За время своего существования объединение устроило 26 выставок в Москве, Петербурге и других городах, которые назывались «Выставки картин Московского товарищества художников». Членами товарищества являлись: В. А. Ватагин, А. С. Голубкина, В. Д. Поленов, Ф. И. Рерберг и др.

[513] Протестуя против расправы над участниками мирного шествия 9 января 1905 г. к Зимнему дворцу, В. А. Серов, ставший свидетелем расстрела безоружных людей, и В. Д. Поленов подали в Собрание Академии заявление, в котором упрекали президента Академии и главнокомандующего петербургскими войсками великого князя Владимира Александровича в пролитии невинной крови. Так как это заявление в Совете Академии не было оглашено, В. А. Серов и В. Д. Поленов в марте 1905 г. вышли из состава Академии.

[514] Вероятно, речь идет об обществе «Друзья Старого Петербурга», существовавшем при Музее Старого Петербурга (Петербург, 1907–1918), который занимался фотографированием памятников архитектуры города со времени его основания до середины XIX в., их изучением и описанием, охраной от уничтожения, переделок, заботился о поддержании памятников в должном виде, занимался сбором частей зданий, идущих на слом (фрагменты решеток, лепнины и т. п.), собиранием предметов старого быта. В декабре 1918 г. музей вошел в состав Музея Города как его обособленный отдел, который был упразднен в 1930 г. Членами Совета музея в разные годы являлись А. Н. Бенуа, Н. Н. Врангель, М. В. Добужинский, С. П. Дягилев, П. Ю. Сюзор, А. В. Щусев и др.

[515] Общество архитекторов-художников (Императорское общество архитекторов-художников, Петроградское общество архитекторов-художников, с 1922 — Ленинградское общество архитекторов-художников) — творческое объединение архитекторов Санкт-Петербурга (Петрограда, Ленинграда; 1903–1932). Общество было основано профессорами и выпускниками Императорской Академии художеств Л. Н. Бенуа, А. Н. Померанцевым, М. Т. Преображенским, П. Ю. Сюзором и др. При обществе были образованы и действовали: Комиссия по изучению и описанию памятников Старого Петербурга (1907); Комитет Музея Старого Петербурга (1909–1918); Комитет Историческо-архитектурной выставки (1911; состоялась в залах Императорской Академии художеств). Общество издавало «Ежегодник Общества архитекторов-художников» (1906–1916, 1927–1935), журнал «Архитектурно-художественный еженедельник» (1914–1917). После 1917 г. деятельность общества прекратилась, восстановлена в 1922 г. Общество провело более 150 конкурсов на различные сооружения. Упразднено в 1932 г. в связи с образованием Союза советских архитекторов и созданием его Ленинградского отделения.

[516] Речь идет о картине Боттичелли С. «Весна» (итал. Primavera; 1482; Галерея Уффици, Флоренция).

[517] Бойто А. «Мефистофель». Опера в четырех действиях с прологом и эпилогом. Либретто основано на драме И.-В. Гёте «Фауст». Первое исполнение — театр «Ла Скала» (Милан, 1868). Русская премьера состоялась в Мариинском театре (1886). Ф. И. Шаляпин с большим успехом исполнил партию Мефистофеля в 1901 г. в Милане.

[518] Перечислены спектакли МХТ 1906 г. по пьесам: А. С. Грибоедова «Горе от ума» (1822–1824), Г. Ибсена «Бранд» (1865), в которых В. И. Качалов исполнил роли Чацкого и Бранда.

[519] Оперная певица М. А. Дейша-Сионицкая вместе с Б. Яворским организовали в 1907–1911 гг. 15 бесплатных «Музыкальных выставок», проходивших в зале Синодального училища в Москве, где исполнялись преимущественно произведения русских композиторов.

[520] В 1906 г. С. П. Дягилев устроил Выставку русского искусства в Осеннем салоне в Париже с участием произведений А. Н. Бенуа, И. Э. Грабаря, П. В. Кузнецова, Ф. А. Малявина, И. Е. Репина, В. А. Серова, А. Г. Явленского. Позднее выставка была показана в Берлине и Венеции.

[521] «Старые годы» (СПб., 1907–1916; редактор В. А. Верещагин, издатель П. П. Вейнер) — ежемесячный журнал для любителей искусства и старины. Выходил при Кружке любителей русских изящных изданий. Журнал печатал материалы по истории русского искусства, давал описания частных и общественных коллекций; информировал об аукционах и частных продажах произведений искусства в России и за рубежом, знакомил с деятельностью музеев. Большое внимание в журнале уделялось проблемам сохранения памятников искусства и старины России. Среди сотрудников журнала были П. П. Муратов, Н. К. Рерих, И. Э. Грабарь, И. Е. Бондаренко и др.

[522] Следует уточнить, что архивист, искусствовед А. И. Успенский был членом-корреспондентом Московского археологического общества (с 1899), товарищем Председателя Общества Любителей Духовного просвещения и председателем церковно-археологического отдела, созданного при этом обществе в 1900 г. Под председательством А. И. Успенского в 1902 г. была учреждена Комиссия по осмотру и изучению памятников церковной старины г. Москвы и Московской епархии, в задачу которой входили осмотр и изучение памятников церковного искусства.

[523] Речь идет об издании: Чайковский П. И. Переписка с П. И. Юргенсоном. Т. 1. 1877–1883. М., 1938.

[524] Следует уточнить, что княгине О. А. Туркестановой принадлежали значительные владения на Софийской (современной Пушечной) улице, в том числе два здания под № 4. В доходном доме располагалась гостиница «Альпийская роза» (Пушечная, 4, стр. 1; конец XVIII в.; 1901–1902, архитектор А. А. Остроградский, строительство осуществлял П. П. Висневский). В настоящее время — Творческий союз цирковых деятелей России. В 1870-х гг. в соседнем здании открылся немецкий ресторан «Альпенрозе», первым владельцем которого был купец немецкого происхождения Генрих Гермес, а в 1898 г. ресторан приобрел И. К. Петкович, и он стал называться «Альпийская роза» (Пушечная, 4, стр. 2; перестройка 1911–1912, инженер П. П. Висневский, при участии А. А. Веснина; 1924 — переделка интерьеров). В настоящее время — Дом учителя.

[525] В 1909 г. «Страховое от огня товарищество „Саламандра“» приобрело у княгини О. А. Туркестановой здание на углу Пушечной и Рождественки (д. 6/3). Видимо, к 1910 г. между «Саламандрой» и «Альпийской розой» было достигнуто соглашение о сдаче в аренду части нового здания, которое должно быть использовано как гостиница с кафе на первом этаже. Гостиница, перестроенная в 1912–1913 гг. под руководством В. А. Величкина, получила название «Берлин» (с началом Первой мировой войны переименована в «Савой») и открылась в 1913 г. Кафе «Савоя» всегда оставалось как бы филиалом «Альпийской розы», в некоторых газетных статьях оно прямо называлось «новым залом» этого ресторана.

[526] Перечислены оперы: Дж. Мейербера «Гугеноты» (1835); М. И. Глинки «Руслан и Людмила» (1842, постановка в Большом театре 1907).

[527] См. примеч. 8 к гл. 12.

[528] См. примеч. 46 к гл. 14.

[529] Бидермейер (Бидермайер; нем. Biedermeier) — художественный стиль в немецкой и австрийской архитектуре и дизайне, распространенный в 1815–1848 гг. Стиль получил свое название по псевдониму Бидермейер, который взял себе немецкий поэт Людвиг Айхродт и под которым печатал в журналах пародии. Слово «Bieder» переводится как «простодушный, обывательский». В целом псевдоним означает «простодушный господин Майер».

[530] Поездка состоялась весной 1910 г. Датируется по времени проведения Всемирной выставки 1910 г. в Брюсселе.

[531] Щецин (Штеттин) — крупный город на северо-западе Польши, столица Западно-Поморского воеводства. Вместе с соседним Свиноуйсьце образует крупнейший порт страны на Балтийском море.

[532] Северное море — мелководное шельфовое море Атлантического океана, омывающее берега северной Европы.

[533] Щипец — в архитектуре верхняя часть, в основном торцевой стены здания, ограниченная двумя скатами крыши и не отделенная снизу карнизом (в отличие от фронтона). Название обычно применяется к постройкам с крутой двускатной крышей, образующей остроугольный щипец, который иногда завершает главный фасад здания.