Однако у чистой меди есть один недостаток: этот металл очень мягок, и лезвия орудий, выкованных из него, легко тупятся, а потому их приходится постоянно точить. А если сплавить медь с другим металлом, получается куда более качественный материал – бронза. Когда атомы меди перемешиваются с другими, более крупными атомами, металл перестает быть пластичным: большие атомы словно бы заклинивают слои атомов меди и не дают им скользить друг по другу с прежней легкостью, и от этого сплав становится тверже и прочнее. Первой бронзой был сплав меди с мышьяком, однако затем состав усовершенствовали и стали сплавлять медь с оловом: такую бронзу начали первыми производить жители Малой Азии и Месопотамии в конце IV тысячелетия до н. э., после чего она распространилась в Египет, Китай и долину Инда[336]. Особым преимуществом бронзы из меди и олова стало то, что она плавится при гораздо более низкой температуре и не пузырится, поэтому ее легко разливать в литейные формы[337]. Это дает ремесленникам возможность получать изделия любой конфигурации, а затем чинить их и даже отливать заново, если они тупятся или ломаются[338]. Вскоре бронза стала стандартным материалом для церемониальных предметов, кухонных принадлежностей, сельскохозяйственных инструментов и оружия[339]. На смену неолиту пришел бронзовый век.
То, что первыми применять бронзу стали в Месопотамии, несколько неожиданно, поскольку в этом регионе нет собственных источников олова и этот необходимый ингредиент сплава приходилось покупать и возить издалека. В Западной Евразии олово, применявшееся в бронзовый век, добывали в копях Рудных гор вдоль нынешней границы Германии и Чехии[340], в Корнуолле и в небольших количествах в Бретани. Особенно важную роль в снабжении Древнего мира большим количеством олова играли копи Корнуолла. Руды этого нужнейшего металла возникли, когда гранитная магма вторглась в слои осадочной породы. Жар магматической массы запустил подземные гидротермические системы, и циркулирующая горячая вода растворяла металлы вокруг себя, после чего он осаждался в щелях и трещинах породы в виде богатых рудных жил[341].
Нам известно, что морскую торговлю оловом из Северной Европы начали финикийцы, которые примерно в 450 году до н. э. прошли Гибралтарский пролив, а до этого торговые маршруты в Плодородный полумесяц пролегали по суше[342]. А поскольку олова в Древнем мире не хватало, оно наверняка дорого стоило. Медная руда, напротив, встречалась значительно чаще, и наша планета, чтобы снабжать нас медью, наладила весьма хитроумный процесс.
С морского дна на горные вершины
Ремесленники бронзового века в Средиземноморье, Египте и Месопотамии полагались на медь, которую добывали на Кипре[343]. Более того, остров получил название от латинского слова cuprum – «медь» (от него же образован современный символ этого элемента Cu). Из главы 4 мы узнали, как геологическое устройство Средиземноморья создало идеальную среду для процветающих мореходных культур, а тектонические процессы в этом уголке планеты обеспечили еще и важнейшее сырье для создания цивилизаций в бронзовом веке.
Медь наряду с другими металлами – цинком, свинцом, золотом и серебром – в высоких концентрациях залегает в подводных хребтах, которые пролегают посреди океанов[344], где тектонические плиты разламывались и в отверстия вздымалась магма, образуя новую океаническую кору. По всей длине этих открытых разломов в земной коре горячая магма сочится очень близко к поверхности. Морская вода, просачиваясь сквозь породы морского дна, встречается с магмой и перегревается. После этого она прорывается обратно сквозь кору, попутно выщелачивая окружающие породы, и с силой вырывается из морского дна в виде гидротермических источников. Когда обогащенная минералами горячая жидкость попадает в холодную океанскую воду, частички минералов, содержащих металлический сульфид, вздымаются мощными, бурлящими чернильными клубами, отчего они и получили куда более меткое прозвище «черные курильщики». Черные курильщики образуют в непроглядной тьме океанских глубин скопления структур, похожих на печные трубы или на какой-то индустриальный пейзаж, вдохновленный Гауди.
Черные курильщики на бесплодном морском дне – словно оазисы для некоторых форм жизни, предпочитающих самые экстремальные условия на Земле. Эти экзотические сообщества обитают там, куда никогда не проникает солнечный свет, и в число таких видов входят, например, гигантские двухметровые кольчатые черви рифтии (совершенно ошеломившие ученых, когда в конце семидесятых годов XX века подводные аппараты открыли первые поля черных курильщиков), а также белесые креветки, улитки и крабы. Эти бессолнечные экосистемы питаются за счет микробов, которые способны расти на неорганических источниках энергии, в том числе на металлах и сульфидах, изрыгаемых источниками.
Частицы, выбрасываемые в океан, оседают на дно и покрывают все пространство вокруг источников ценными металлами в высокой концентрации – соединениями меди, кобальта, золота и так далее, – однако добывать их в наши дни еще не научились. Поэтому, чтобы такие залежи металла поступили в наше распоряжение, нужны особые обстоятельства.
Как мы уже убедились, при конвергенции тектонических плит на границах, где они сталкиваются, толстые слои осадочных пород с морского дна сминаются и превращаются в горные хребты. В результате окаменелости морских обитателей сплошь и рядом находят на вершинах гор – например, в Гималаях или Альпах. Раньше это объясняли мифологическими событиями вроде Всемирного потопа, но затем мы узнали о потрясающей силе тектоники плит, буквально способной сдвинуть горы. Однако океаническая кора сама по себе состоит из плотных базальтовых пород и почти всегда пододвигается под более легкую континентальную кору и поглощается в недрах Земли вместе с древними черными курильщиками. Но иногда редкие узкие полосы океанической коры избегают этой участи, а, наоборот, выталкиваются наверх и ложатся на континентальную кору[345]. По всей видимости, чаще такое случается с самыми маленькими тектоническими плитами, как и в Средиземноморье, когда фрагменты плиты оказались зажаты между Африкой и Евразией при их столкновении. Именно это и произошло на острове Кипр.
Овальное возвышение пологих гор Троодос в центре Кипра – лучший в мире пример офиолита, слоя океанической коры, на-двинутого поверх континентальной[346]. Эта океаническая кора возникла глубоко на морском дне около 90 миллионов лет назад в результате расширения рифта в море Тетис[347], а когда море Тетис закрылось из-за того, что Африка врезалась в Евразию, фрагмент коры поднялся наверх. Горы Троодос не подверглись значительной деформации, поэтому этот офиолит и служит прекрасно сохранившимся примером расположения слоев внутри океанической коры[348], в них есть даже узнаваемые окаменелости кольчатых червей и улиток у древних гидротермических источников. Троодос – будто тщательно собранный торт из нескольких коржей, и по мере эрозии гор эти слои проявились в виде концентрических слоев. Самый высокий пик в центре состоит из мантийных пород, которые обычно находят более чем в 10 километров под морским дном[349].
Троодосский офиолит дает геологам прекрасную возможность изучить, как формируется новая океаническая кора при расширении рифта (что, естественно, не так-то просто пронаблюдать в развитии на нынешних конструктивных границах плит вроде Срединно-Атлантического хребта). Однако этот процесс еще и предоставил цивилизациям бронзового века металлы, извергнутые древними глубоководными черными курильщиками, что оказалось донельзя удобно. Когда кусок океанической коры на-двинулся на сушу, кипрские рудокопы получили возможность добывать залежи металла в нужных слоях на горных склонах. И в самом деле, руды Троодоса славились своим богатством: содержание меди в них доходило до 20 %[350].
Начиная со II тысячелетия до н. э. Кипр стал главным экспортером нефти в Месопотамию, Египет и мир Средиземноморья[351]. Как мы уже знаем, в бронзовый век печи для выплавки меди из руды топили древесным углем, поэтому производительность Кипра сильно зависела от объемных поставок древесины. Изучение 4 миллионов тонн шлаковых отвалов на острове, оставшихся после добычи меди из руды, дало археологам возможность подсчитать, сколько на это потребовалось древесины. Оказывается, что за 3000 лет добычи меди на Кипре все сосновые леса на равнинах и горных склонах острова нужно было вырубить по меньшей мере 16 раз[352] – вот древний пример экологичного расходования лесных ресурсов[353].
Большую часть кипрской меди покупали минойцы – первая крупная цивилизация в Европе[354]. Минойцы базировались на острове Крит, но их фактории располагались по всему Восточному Средиземноморью, и их цивилизация зародилась примерно за 2700 лет до н. э. и процветала более тысячи лет[355]. Мы не знаем, каково было самоназвание этих людей: слово «минойцы» придумали археологи в начале XX века, и оно отсылает к древнегреческому мифу о царе Мидасе (с лабиринтом и Минотавром), который, как гласит легенда, жил на Крите[356]. Минойцы строили огромные многоэтажные дворцовые комплексы и замечательно умели хранить и распределять воду, у них были прекрасные колодцы, водохранилища и акведуки задолго до римлян, а также первый в мире туалет со сливом в королевском дворце в Кноссе[357]. Но главное – минойцы были великолепными мореходами и чудесно обрабатывали бронзу, а в результате распространили свое культурное влияние благодаря мастерству навигации и торговым путям, тянувшимся через все Восточное Средиземноморье[358]. Основная часть бронзовых артефактов и орудий, которые минойцы производили и экспортировали, были сделаны из меди, добытой на близлежащем острове Кипр. Минойская цивилизация обогатилась благодаря торговле этим металлом и доставке его по всему известному миру. Но, как мы видели в случае Ирана, за роскошь, которую дарит тектоника плит, приходится дорого платить.
Та же самая граница субдукции, которая создала богатые медные залежи на Кипре, проходит и мимо Крита, где формирует глубокий желоб всего в 25 километрах к югу от его берегов. Одно из последствий субдукции состоит в том, что погружающаяся плита высвобождает пузыри расплавленной породы, которые поднимаются к поверхности, где питают цепь вулканов. Эта шеренга вулканов образуется прямо над плавящимся участком мантии и поэтому проходит по поверхности на определенном характерном расстоянии «вниз по течению» от линии субдукции. Греческая вулканическая дуга располагается в 115 километрах к северу от Критского океанического желоба, и здесь над мирными волнами Эгейского моря высится вулканический пик Тира, который в наши дни называется Санторин. Этот активный вулкан время от времени извергался на протяжении тысячелетий, но внезапное извержение, произошедшее приблизительно в XVI веке до н. э., оказалось одним из сильнейших в истории.
Это извержение практически полностью уничтожило Тиру – на месте бывшего вулкана осталась лишь подводная кальдера, – а вырвавшийся в небо фонтан распыленной горной породы полностью засыпал Крит пеплом. Порты на северном побережье, отделенные от Тиры сотней километров открытого моря, в частности Амнис, были полностью разрушены, погребены под слоем вулканической пемзы, которую пригнало туда цунами, поднявшееся в результате извержения. Но для археологов эта катастрофа стала словно бы моментальным снимком, позволившим изучить жизнь минойцев того времени – она сохранила и письменность, и керамику, и произведения искусства, и архитектуру, совсем как извержение Везувия, погубившее римские города Помпеи и Геркуланум через 1500 лет[359].
Похоже, это катастрофическое извержение не совпало непосредственно с гибелью процветающей минойской цивилизации, хотя мы не можем точно датировать ни то, ни другое[360]. Однако ясно, что в течение нескольких поколений после извержения Тиры в минойском обществе наметился фатальный упадок: дворцы были разрушены[361], а остров захватили греки-микенцы[362]. Успех минойцев во многом обеспечивали мастерство судовождения и морская торговля, поэтому гибель почти всего флота и портов от цунами после извержения, а также разрушение главного торгового порта Акротири, располагавшегося на самой Тире, наверняка нанесли сокрушительный удар по экономической инфраструктуре цивилизации. Кроме того, вероятно, что у микенцев возник острый дефицит пищи, а возможно, даже голод, поскольку они утратили свой рыболовный флот, а пахотные поля затопило морской водой[363]. Стихийное бедствие изменило равновесие сил в регионе и сделало Крит беззащитным перед завоевателями-микенцами. Однако морские пути в Средиземноморье захватили финикийцы, заселявшие полосу земли, где теперь располагаются Сирия, Ливан и Израиль[364].
Горы Троодос на Кипре, где минойцы брали свою медь, – это большой, легкодоступный и исключительно хорошо сохранившийся офиолит, однако они не уникальны. Когда столкновение плит закрыло море Тетис и создало Средиземноморье, наверх выдавило и другие полосы древней океанической коры. Офиолитовые залежи металлов находят и в слоях пород вдоль границы Средиземноморья, в Альпах, Карпатах, горах Атлас и Тавр. Эпизоды закрытия океанов подняли на поверхность океаническую кору и в других местах. Самые богатые современные шахты – Рио-Тинто в Испании, Норанда в Канаде и залежи вдоль Уральских гор – пробурены в залежах меди, цинка, свинца, серебра и железа, оставленных черными курильщиками[365].
Бронза из сплава меди и олова около 200 лет давала человечеству металлические орудия труда, инструменты и оружие, а затем ее сменил значительно более качественный металл – железо.
От кованого железа к стали
На самом деле мы применяли железо десятки тысяч лет, но не за его качества как металла, а в виде красивого пигмента, с помощью которого мы украшались и самовыражались. Охра бывает самых разных оттенков, от коричневого до желтого и ярко-красного, в зависимости от того, какой именно минерал – оксид железа в ней содержится и сколько в ее структуре воды. Еще по меньшей мере 30 000 лет назад мы растирали разные виды охры в порошок, расписывали ею свое тело, красили волосы, делали из нее краску для наскальной и пещерной живописи. Причем, похоже, наш биологический вид применял эти природные красители не первым: охру нашли наряду с кремневыми артефактами на стоянках неандертальцев, которым свыше 200 000 лет[366].
Однако подлинным переворотом в истории цивилизации стал момент, когда мы научились добывать из этих красно-рыжих оксидных руд чистое металлическое железо. Как мы уже видели, в бронзовый век было достаточно много источников меди, зато очень мало олова. А железо доступно в богатых залежах и встречается на планете повсеместно. Тем не менее железо начали применять позднее меди и бронзы, и причина в том, что этот металл гораздо сложнее добыть из каменистой руды.
Первой печью для выплавки железа была сыродутная печь, в которой одновременно сжигались руда и древесный уголь, однако достигаемой при этом температуры было недостаточно, чтобы железо расплавилось и вытекло из шлака. Из печи доставали раскаленные, но еще твердые губчатые куски железа в смеси со шлаком, так называемые крицы, после чего их били молотом на наковальне, чтобы выделить чистое кованое железо. Добыть из крицы чистое железо – это чудовищно тяжелая работа. Такие методы плавления и ковки железа были изобретены в Малой Азии около 1300 года до н. э.
Затем их усовершенствовали – стали строить плавильные печи гораздо выше и мехами накачивать в них снизу поток воздуха: так удавалось получать более высокие температуры для плавления железа. Это доменная печь. Добавление известняка в качестве плавня (флюса) помогает отделить шлак, облегчает добычу железа и очищает его. Затем расплавленный металл сливают из нижней части печи – так получают чушки, или чугун. Чугун содержит много углерода (около 3 %), что делает его твердым, но хрупким. Первые доменные печи появились в Китае еще в V веке до н. э., а в I веке н. э. китайцы первыми стали раздувать мехи при помощи водяных колес[367]. В XI веке доменные печи и чугун переняли арабы, однако в Европу эти методы попали лишь в конце XIV века[368].
Железный век начался в разных уголках планеты в разное время, но так или иначе преобразил общество. Бронза оставалась относительно дорогой, поэтому по большей части была достоянием правящей элиты либо шла на экипировку армий, которые та же элита натравливала друг на друга. А железных руд везде в изобилии, и они дают универсальный металл, из которого можно изготавливать самые разные практичные изделия. К тому же железные инструменты значительно прочнее бронзовых и лучше сохраняют остроту. Это было важно не только для оружия, но и для бытовых орудий труда. Железные топоры стали огромным подспорьем в вырубке лесов, чтобы расчищать новые сельскохозяйственные земли. А железные плуги не только повысили производительность земледелия, но и помогли человечеству превратить в поля землю, которую раньше невозможно было возделывать. Оба эти орудия открыли совершенно новые регионы для заселения.
В частности, изобретение в конце III века н. э. плуга с отвалом и острым железным сошником сделало возможным производительное земледелие на плотных почвах европейского ландшафта к северу от Альп. Тяжелый плуг не просто процарапывает в почве борозду, но и глубоко подрезает дерн и затем переворачивает его через изогнутый отвал. В результате весь верхний слой почвы переворачивается, что помогает контролировать рост сорняков и подмешивать удобрения, а кроме того, такие борозды сильно улучшают дренаж глинистых почв, склонных к заболачиванию[369]. Появление железных орудий сделало плотные глинистые почвы Северной Европы гораздо более плодородными, чем песчаные почвы Средиземноморья. Так что железный топор и плуг постепенно превратили леса, оставшиеся еще с последнего ледникового периода, и заболоченные низины Северной Европы в гигант-ское волнистое покрывало из злаковых полей[370]. Это, в свою очередь, поспособствовало фундаментальному сдвигу в распределении населения и в урбанизации Европы в последующие века[371].
Физические свойства меди в сплавах только улучшаются, и для железа это тоже справедливо. Сталь – это железный сплав, содержащий немного углерода, как правило не более процента, так что по содержанию углерода она занимает промежуточное положение между чистым кованым железом и чугуном. И, подобно бронзе, сталь гораздо тверже чистого железа. Свойства стали можно менять, корректируя содержание углерода: можно запекать кованое железо с углем, чтобы оно впитало чуть больше углерода, а можно смешивать кованое железо и чугун в разных пропорциях. Однако изготавливать высококачественную сталь было по-прежнему трудно, поэтому она шла только на особенно важные детали, например на лезвия клинков и мечей или на мелкие детали, требовавшие гибкости, например на часовые пружины.
Нынешняя эпоха дешевого массового производства стали началась в середине XIX века, когда был изобретен простой способ очищать чугун от углерода – бессемеровский процесс. Для него расплавленный чугун заливают в глубокий котел, а затем продувают воздух сквозь расплавленный металл. Это выжигает углерод и очищает железо от прочих примесей, в сущности создавая «чистую доску» – беспримесное железо, в которое затем можно подмешать нужное количество углерода, чтобы получить требуемый сорт стали. Это изобретение сократило время на производство пяти тонн стали с целого дня примерно до четверти часа[372], вызвав настоящий взрыв в сталелитейной промышленности и резко снизив стоимость стали. Так поздняя Промышленная революция превратила общество в мир, где правит металл. Сегодня сталь встречается везде – из нее делают бытовую технику и кухонные принадлежности, инструменты, станки, рельсы, корабли и машины. Кроме того, мы научились применять ее в качестве каркаса для зданий, укрепляем арматурой бетон и строим из него небоскребы.
Таким образом, если железный век произвел революцию в человеческих поселениях, сельском хозяйстве и военном деле, наш современный мир выстроен из сплава железа – из стали. Но откуда взялось железо?
Железное сердце звезд
Все железо на Земле – от руды в коре до красного гемоглобина, который разносит кислород по нашим сосудам, – возникло в результате термоядерного синтеза в ядрах звезд. Возникшая в результате Большого взрыва Вселенная содержала в основном самый простой элемент – водород, – а также немного гелия и крошечную долю лития. Все остальные элементы из таблицы Менделеева возникли в результате термоядерного синтеза в звездах – либо при сгорании других элементов в недрах звезд, либо при взрывах массивных звезд в конце жизненного цикла.
[336] De Ryck (2005); Roberts (2009).
[337] Bernstein (2009), p. 37 (Бернстайн, 2014).
[338] Goody (2012), p. 9.
[339] Bernstein (2009), p. 37 (Бернстайн, 2014).
[340] Fokkens (2013), p. 420.
[341] Fortey (2005), p. 294.
[342] Bernstein (2009), p. 38 (Бернстайн, 2014).
[343] Kassianidou (2013).
[344] Candela (2005), p. 423.
[345] Fortey (2005), p. 188.
[346] Ibid.
[347] Republic of Cyprus: Geological Survey Department.
[348] Cann (2004).
[349] Stow (2010), p. 200.
[350] Kassianidou (2013).
[351] Ibid.
[352] Constantinou (1982); Socratous (2011); Kassianidou (2013).
[353] Wagner (2009), p. 98.
[354] Hughey (2013).
[355] Marr (2013), p. 70.
[356] Ibid.
[357] Angelakis (2006); Oppenheimer (2011), p. 279.
[358] Oppenheimer (2011), p. 279.
[359] Как мы знаем из главы 4, Северное Средиземноморье по большей части вулканическое и вулканическая активность в регионе объясняется субдукцией Африканской тектонической плиты под Евразийскую. Но невзирая на опасность извержений, вулканизм дает много преимуществ. Дело не только в том, что вулканическая почва очень плодородна и хороша для земледелия: римляне открыли, что вулканический пепел подходит для изготовления так называемого пуццоланового цемента. Этот римский цемент применяли при строительстве самых разных сооружений, от морских гаваней (он схватывается даже под водой) и акведуков до колоссального купола Пантеона, и его долговечность и механическая прочность восхищают даже сегодняшних инженеров-строителей.
[360] Никаких письменных источников об этом извержении не обнаружено, но, впрочем, минойское линейное письмо А так и не удалось расшифровать; не исключено, что именно записи на нем содержат воспоминания очевидцев (Ibid., p. 233.).
[361] Oppenheimer (2011), p. 278.
[362] Ibid., pp. 278, 293.
[363] Ibid., p. 292.
[364] Winchester (2011), pp. 62–8.
[365] Stow (2010), p. 203.
[366] Roebroeks (2012).
[367] Osborne (2013), Needham (1965), p. 370.
[368] Mokyr (1992), p. 210 (Мокир, 2014).
[369] Oleson (2009), p. 170.
[370] McNeill (2004), pp. 101–102.
[371] Andersen (2016).
[372] Hillstrom (2005), p. 11.