К ноябрю 1978 года Lockheed вовсю работала над SENIOR TREND, который в конечном итоге превратился в F-117A – черную стреловидную машину. Вся ее поверхность состояла исключительно из плоских граней, покрытых поглощающими радарное излучение материалами. Я полагал также, что бомбардировщик с использованием стелс-технологии может получить согласие и поддержку президента. Поэтому я запросил Lockheed, не могут ли они доработать проект SENIOR TREND под размеры бомбардировщика.
Lockheed ответила концепцией бомбардировщика по имени HAVE PEG. Она базировалась на технологии поверхности, составленной из отдельных участков, и давала столь большое аэродинамическое сопротивление, что потребовалось бы три-четыре дозаправки в воздухе, прежде чем бомбардировщик наконец достиг бы цели в Советском Союзе. Можно было примириться с высоким лобовым сопротивлением у штурмовика с малым радиусом действия, но у дальнего бомбардировщика. Я чуточку изменил название проекта и стал именовать его не HAVE PEG (буквально «иметь колышек»), а HAVE PIG («иметь свинью»).
Тем временем Northrop Corporation работала над прототипом малозаметного низкоскоростного разведывательного самолета с обтекаемыми поверхностями. В июле 1979 года, выступая перед Ассоциацией ВВС в Чикаго, я встретился с Томасом Джоунзом, главой Northrop. Он спросил меня, на что его компания может надеяться в будущих программах. Будучи вне себя из-за локхидовской HAVE PIG, я взял лист бумаги и написал на нем несколько чисел: дальность, масса доставляемого груза и полный стартовый вес бомбардировщика, который был бы сопоставим с советским Ту-22М «Бэкфайр». Я также добавил желаемое значение радиолокационного сечения и передал листок Джоунзу, предупредив его, что не смогу оплатить исследовательские работы.
Неделей позже на другом чистом листе бумаги я выписал те же требования, передал их Бену Ричу, главе подразделения Skunk Works фирмы Lockheed, и попросил его посмотреть, что можно сделать. Это был набор целевых параметров, которые намного превосходили заложенные в их проект HAVE PEG. В конечном итоге Lockheed представила чертежи с модифицированными сглаженными чертами, но лобовое сопротивление для дальнего бомбардировщика оставалось слишком высоким.
Джоунз появился в Пентагоне через три недели, да не с одним, а с двумя проектами. Один представлял собой машину с дельтавидным крылом высокой степени стреловидности, а второй – радикальное летающее крыло, несущее черты явного сходства с тем, что Джек Нортроп, основатель компании, пытался довести до кондиции тридцатью пятью годами раньше, причем с катастрофическими результатами. 5 июня 1948 года погиб летчик-испытатель капитан Глен Эдвардс, разбившись на летающем крыле YB-49. Впоследствии авиабазу Мьюрок переименовали в его честь.
Новый проект летающего крыла от Northrop не имел отношения к предыдущему – его форма диктовалась заданными требованиями. Сверху «птичка» напоминала чертежный угольник с небольшим выступом кабины и двумя «прилизанными» гондолами двигателей. Задняя кромка напоминала зубья пилы и скрывала под собой инфракрасный сигнал двигателей. Любую нестабильность из-за отсутствия вертикального стабилизатора должна была гасить компьютерная система электродистанционного управления с разрезными элеронами.
Я принес чертежи Lockheed и Northrop начальнику штаба ВВС генералу Лью Аллену и новому министру ВВС Хансу Марку. Они дали мне разрешение представить проекты заместителю министра обороны Уильяму Перри, и он утвердил концепцию бомбардировщика перспективных технологий, который впоследствии стал известен как B-2. Окончательный выбор был сделан в пользу фирмы Northrop и ее модифицированного летающего крыла.
На каждую концепцию, дошедшую до стадии разработки, приходилась другая, которую «зарубили». Я посвятил много времени разработке дистанционно управляемых аппаратов под названиями TACIT RAINBOW и SEEK SPINNER. Оба они появились раньше времени. Однако неудача этих программ была не единственным моим разочарованием. Мы с Хансом Марком старались побудить ВВС поддержать пилотируемые космические полеты с использованием шаттла, но без особого успеха.
И все же к концу первого года в Пентагоне я мог похвастаться хорошим список достижений – разработка программы F-117A шла быстро, бомбардировщик B-2 ждал утверждения, в процессе создания находились несколько беспилотных стелс-разведчиков и крылатая ракета по той же технологии. Генерал Аллен почти прямым текстом обещал мне четвертую звезду[154].
Но насколько хорошо дела шли в офисе, настолько же плохо было дома. Фей никогда не нравились общественные повинности, которые приходилось выполнять женам астронавтов в Хьюстоне, и ее очень радовала относительная уединенность нашей жизни на базе Эдвардс. Моя нынешняя работа требовала моего присутствия на приемах и прочих мероприятиях в разных посольствах и на Капитолийском холме. Фей все меньше хотела посещать их вместе со мной. На одном приеме в посольстве она сказала мне, что вот-вот отключится, если мы не уйдем. Вообще-то мы знали, что она страдает агорафобией в легкой степени. Фей согласилась сходить к психиатру, но ее состояние постепенно ухудшилось настолько, что она больше не хотела покидать дом вообще.
В апреле 1979 года Фей сказала мне, что не может больше терпеть. Она ненавидела Вашингтон и хотела вернуться в Оклахому – и если потребуется, то без меня. Несколько недель я провел в мучительных раздумьях. В конце концов, однако, я пошел к генералу Аллену и сказал ему о своем намерении осенью подать в отставку. Аллен знал о проблемах Фей, но не о степени их остроты. Он предложил мне взять временный отпуск, а потом вернуться в ВВС, но я не мог так поступить. Потом состоялась аналогичная встреча с генералом Дэвидом Джоунзом, теперь уже председателем Объединенного комитета начальников штабов, который в свое время поставил меня на должность заместителя по исследованиям и разработкам. Он также меня понял.
Я вернулся домой и сказал Фей, что в сентябре мы уедем обратно в Оклахому. Официальной датой моей отставки стало 1 ноября 1979 года – спустя 31 год и 2 месяца после прибытия в Аннаполис и после 7500 часов налета, считая с первого самостоятельного вылета в Гринвилле в штате Миссисипи.
Глава 19
Открываем дверь снова
Мы с Фей построили дом в городе Норман, в 30 километрах южее столицы штата, где располагались Университет Оклахомы и небольшая группа технологических компаний. Наш переход к гражданской жизни оказался непростым. Фей поначалу собиралась посещать курсы в университете, но было очевидно, что она не готова иметь дело с толпами студентов. Я переживал о своем: 49 лет – слишком рано для отставки, здоровье – великолепное, привычка жить на полную мощность – в наличии. У меня накопился огромный уникальный опыт в авиации, космической технике и менеджменте. Я был уверен, что смогу найти место в каком-нибудь совете директоров, и не в одном, и быть может, стану в итоге руководителем фирмы из списка Fortune 500.
Однако я был во многом ограничен Оклахомой, где почти не было аэрокосмических компаний любого размера. Зная о моем положении, Джеймс МакДоннелл, «мистер Мак», любезно предложил мне работу президента отделения McDonnell в Талсе, но я обдумал это предложение и решил его отклонить.
Я принял, однако, руководящие должности или места в совете директоров в фирмах American Farmlines (транспорт), Omega (швейцарский производитель часов), Gibraltar Exploration (компания по разведке и добыче нефти), NL Industries (нефть и химия), Gulfstream Aerospace и Bendix (технологический конгломерат, затем ставший фирмой AlliedSignal). Кроме того, я отучился в школе бизнеса, компенсируя Гарвард, в котором мне не довелось получить образование в 1962 году.
Советы пригласили экипаж «Аполлона» на пятилетие проекта ЭПАС, которое совпадало по времени с летними олимпийскими играми 1980 года в Москве. Однако из-за вторжения Советов в Афганистан в декабре 1979 года президент Картер принял решение о бойкоте Московской олимпиады, и встреча также была отменена. Каждый год на Рождество я отправлял Алексею и Валерию открытку и весточку. Иногда я передавал им послания через нашего инструктора по ЭПАС Джима Фланнери, который мотался в Москву и обратно в интересах NL Industries и ее местного отдела обеспечения.
После примерно трех лет работы в советах директоров, имея все возрастающий список контактов на услуги технологического консалтинга, я понял, что хочу офис, где мог бы заниматься делами. Двое моих коллег по Управлению исследований и разработок в Пентагоне, генерал-лейтенант Келли Бёрк и генерал-майор Гай Хеккер, собирались выйти в отставку с интервалом в пару месяцев осенью 1982 года. Весной мы начали обсуждать создание консалтинговой фирмы Stafford, Burke and Hecker, а в ноябре она начала работу.
Наш офис занимал трехэтажное здание в викторианском стиле в Старом городе Александрии, с лофтом наверху. Он совершенно не напоминал что-то корпоративное, и нам всем это нравилось. Фирма не была крупной – обычно в ней работали на полную ставку шесть человек. Мы рассматривали програмы наших клиентов и помогали им ответить на самый главный вопрос: чего на самом деле хочет заказчик, то есть правительство?
Мы не сидели без дела. Администрация Рейгана вкладывала много ресурсов в военные программы, которые ранее находились в загоне, а затем учредила Стратегическую оборонную инициативу. Келли Бёрк состоял в техническом консультативном комитете Белого дома по этой программе, я знал многих действующих лиц, таких как д-р Эдвард Теллер и Джеймс Эйбрахамсон. Впрочем, в этой области мы работали мало.
В январе 1984 года президент также сделал долгожданный шаг и обязал Соединенные Штаты построить большую орбитальную космическую станцию в течение десяти ближайших лет. Проект станции на первый взгляд казался замечательно простым, да и цена – восемь миллиардов долларов, включая само строительство – звучала нормально. Я определенно был «за». Время пришло!
В июле 1984 года я был на приеме в Белом доме, который устроил президент Рейган по случаю 15-й годовщины «Аполлона-11». Были там и Джим Флетчер и Ханс Марк, которые воспользовались такой возможностью, чтобы попросить меня войти в состав Технической комиссии по аэронавтике и космосу ASEB[155] Национального исследовательского совета. Этот совет служил оперативным органом Национальной академии наук и Национальной инженерной академии, а ASEB представлял собой независимую комиссию, которая анализировала исследовательские программы NASA и других правительственных агентств. Как я понял, в ней доминировали д-р Джеймс ван Аллен и другие сторонники беспилотных космических исследований; с пилотируемым космосом они разбирались быстро и решительно. Я согласился.
Весной 1985 года мне позвонил д-р Джон МакЛукас, некогда министр ВВС и глава Федеральной авиационной администрации, а ныне президет Американского института аэронавтики и астронавтики AIAA[156]. Институт и Планетарное общество собирались провести в Национальной академии наук и Национальном аэрокосмическом музее празднование десятой годовщины ЭПАС. (Второй темой у них было исследование Марса.) МакЛукас хотел, чтобы на церемонию приехали Алексей и Валерий, но пока они смогли получить от советского посольства лишь очень обтекаемый ответ.
МакЛукас спросил, знаю ли я советского посла Добрынина. Конечно, мы встречались много раз в период ЭПАС. Я также знал, что Добрынин и его жена были авиационными инженерами в КБ А. С. Яковлева во время Второй мировой войны и сохранили с тех пор интерес к авиации и космонавтике. Когда-то по просьбе Добрынина я подарил ему два экземпляра знаменитого снимка Земли с «Аполлона-10» – один для резиденции в Вашингтоне, а второй для его кабинета в Москве. Я организовал «неполитическую» встречу с послом.
За чаем в советском посольстве я сказал Добрынину, насколько важно присутствие космонавтов на готовящемся празднике. Добрынин полностью согласился со мной и пообещал немедленно отправить в Москву телекс с рекомендацией, а когда он через неделю сам полетит в Москву – добавить личное ходатайство. Однако проходили недели, а реакции не было. Приближалось 15 июля, и мы с МакЛукасом начинали нервничать.
В конце концов мне пришлось позвонить в посольство одному из заместителей Добрынина. Какое-то время он тоже тянул, но потом все же позвонил мне и передал слова посла: космонавты будут. Я спросил, когда, но все, что мог мне сказать заместитель – «они будут здесь». Мы продолжили подготовку. Я позвонил еще раз за два дня до события, но в ответ услышал то же самое: «Они будут здесь!»
Алексей и Валерий прилетели рейсом «Аэрофлота» в три часа ночи 15 июля, всего за пять часов до начала празднования. (Их сопровождали две «няньки» от КГБ.) Было здорово почти через десять лет вновь встретиться с ними лицом к лицу. Обед давали Карл Саган, Лу Фридман и руководители Планетарного общества. На следующий день состоялась серьезная дискуссия о потенциале партнерства США и СССР в программе пилотируемого исследования Марса.
Следующим вечером обед давали компания OmegaWatch и Пол Фишер из компании Fisher Pen Co. Я пригласил космонавтов остаться еще на несколько дней в качестве моих личных гостей. Ни в коем случае: КГБ утащил их из Вашингтона уже следующим утром, но не раньше, чем коллеги смогли пригласить экипаж «Аполлона» приехать в Москву в октябре, когда уже там будут отмечать ЭПАС.
Дверь снова была открыта.
Наша делегация в Москву насчитывала 39 человек, включая Дика Слейтона[157] и меня (Вэнс был все еще на подготовке как активный астронавт[158]), Томаса Пейна, бывшего администратора NASA, и нескольких членов Комитета по науке и технологии Палаты представителей: Мануэля Лухана (от Нью-Мексико), Роберта Торричелли (от Нью-Джерси), Боба Уолкера (от Пенсильвании), а также заместителя председателя комитета Билла Нелсона (от Флориды). Мы вылетели с авиабазы Эндрюс в Вашингтоне на VIP-самолете КС-135 ВВС США. Прибыв в Москву, мы вновь оказались в «России» – огромном, ветшающем отеле, который мне так не понравился в 1972 году. Что делало его на сей раз еще хуже – так это то, что нам пришлось его делить с Муаммаром Каддафи и его окружением.
[154] Американский генерал-лейтенант имеет в качестве знаков различия три звезды. Обладатели четырех и пяти звезд называются просто генералами, иногда с определением «полный».
[155] Aeronautics and Space Engineering Board.
[156] American Institute of Aeronautics and Astronautics.
[157] Дик Слейтон умер первым из экипажа ЭПАС – 13 июня 1993 г.
[158] Вэнс Бранд командовал полетами шаттлов STS-5 в ноябре 1982 г. и 41-B в феврале 1984 г. После этого он последовательно назначался командиром научных миссий 51-H и 61-D, которые были отменены. В сентябре 1985 года Бранд был назначен командиром 61-K, но и этот полет не состоялся из-за гибели «Челленджера» в январе 1986 года. Четвертый и последний полет Вэнс Бранд совершил спустя 24 года после отбора в отряд, в декабре 1990 года, по программе STS-35 с астрономической обсерваторией Astro-1.