Алексей принимал нас в Звёздном. Городок вырос за десять лет чрезвычайно: появились тренировочные корпуса для новых программ, хотя нам не сказали, для каких. Наш бывший отель «Космонавт» преобразовали в своего рода общежитие под названием «профилакторий», где экипажи долговременных миссий на «Салютах» жили целыми неделями под медицинским наблюдением до старта и после возвращения с орбиты.
Конгрессмен Нелсон, которого администратор NASA Джеймс Беггс только что пригласил полететь на шаттле в качестве специалиста по полезному грузу[159], надеялся поднять свой публичный статус, встретившись с Михаилом Горбачевым, новым советским президентом[160]. Но Советы не давали согласия конгрессмену до последнего дня нашей поездки. Почти перед отъездом нам сообщили о возможности встретиться с Андреем Громыко, советским министром иностранных дел. Громыко в мировой политике знали хорошо: он был советским послом в Соединенных Штатах во время Второй мировой войны и первым советским представителем в ООН; нынешний пост он занимал с 1957 года. И сейчас 76-летний Громыко оставался высоким, стройным, в дорогом костюме – спокойным и неуступчивым.
Раньше мне случалось встречаться с ним на официальных приемах. Когда мы встали в ряд поздороваться, я поприветствовал его по-русски, он дружелюбно ответил. Мы поболтали несколько минут. Потом я занял место на американской стороне стола рядом с Нелсоном, который отметил «прекрасное сотрудничество» двух стран во времена ЭПАС и предложил обсудить возможность будущих совместных проектов, приуроченных к Международному году космоса (1992), включая перспективу беспилотных и пилотируемых миссий к Марсу.
Громыко смог дотерпеть только до этого места. «Как вы можете говорить народу нашего Советского Союза, что хотите сотрудничать в космосе? – спросил министр. – Сегодня Соединенные Штаты переносят гонку вооружений в космос!» Он имел в виду «Стратегическую оборонную инициативу». Он продолжил в том же духе, не оставляя Нелсону пространства для маневра: «Мы не сможем сотрудничать, если США не прекратят гонку вооружений».
Думаю, Нелсона удивила столь резкая отповедь Громыко. Билл был симпатичным и добросердечным парнем, и этот старый профессионал буквально порвал его на части. Я вернулся в США с мыслью, что в обозримом будущем шансы на совместные с Советским Союзом космические программы невелики.
В декабре того же года я ненадолго прилетел в Москву в качестве представителя NL Industries и ее председателя Теда Роджерса на заседание Американо-советской торговой палаты. Я вновь увиделся с Алексеем, Валерием и их семьями на большом приеме в Кремле. Советский президент Горбачев шел вдоль американской делегации, пожимая руки. Когда он поравнялся со мной, я заговорил с ним по-русски, и он остановился надолго и стал обсуждать космическую программу и дружбу, которую она породила между нашими странами. Я был рад, что он понимает мой «оклахомский русский».
Зима 1985–1986 года стала для меня временем личных перемен. Вернувшись в Оклахому, мы с Фей сначала поселились в Нормане в поисках такого образа жизни, который бы не провоцировал ее агорафобию. Но вскоре оказалось, что там слишком тихо, и Фей решила перебраться в Оклахома-Сити, где у нее было больше друзей. Поэтому в 1984 году мы купили большую квартиру в новом и элегантном комплексе Уотерфорд.
На время наши отношения улучшились. Мы уже стали бабушкой и дедушкой – в мае 1981 года, после перехода в Университет Оклахомы, Дионна вышла замуж за Медхи Мохаммади Мараджа, студента из Ирана, и 23 августа 1983 года у них родился сын Сиад Томас Марадж. К сожалению, брак Дионны и Мохаммади был недолгим: в ноябре 1986 года они расстались. Дионна продолжила учиться в Университете Оклахомы, защитила диплом в 1989 году, а в 1991 году получила магистерскую степень в области социальных отношений.
Напряжение из-за мои поездок и тревожность Фей в конце концов привели наш брак к точке распада. В конце 1985 года мы вместе решили расстаться, а затем и развелись. Я съехал из общей квартиры между Рождеством и Новым годом и снял жилье в северо-западной части города.
Среди семи членов экипажа шатлла в полете 51-L, назначенном на 22 января 1986 года, были Дик Скоби и Эл Онизука. Оба работали под моим началом на базе Эдвардс и были для меня близкими друзьями. Я лично писал им рекомендательные письма при отборе в отряд астронавтов, и они пригласили меня на запуск.
Я еще не успел улететь во Флориду, когда старт 51-L перенесли на 26 января – воскресенье, финал Суперкубка. Предыдущая миссия 61-C (с конгрессменом Биллом Нелсоном в экипаже) претерпела целую серию отсрочек. «Колумбия» благополучно вышла на орбиту с седьмой попытки, но накануне во время заправки система выдала ошибку, которая могла завершиться аварией. Для всех, кто уделял внимание шаттлу, это был предупредительный сигнал. NASA гнало график шаттлов, планируя на 1986 год двенадцать полетов против восьми в 1985 году. В то же самое время администратор Джим Беггс находился во временном отпуске из-за глупого дела, возбужденного против него правительством в связи с его работой на фирме General Dynamics; исполняющий обязанности администратора Уильям Грэм работал в NASA всего два месяца. Директор Космического центра имени Джонсона Джерри Гриффин ушел в отставку двумя неделями раньше. На высших постах в агентстве воцарился вакуум. Мне было очевидно, что великая эра ушла в прошлое, и вместо таких руководителей, как Вебб, Симанс, Миллер, Филлипс, Гилрут, фон Браун, Дебус и Лоу пришли игроки второго эшелона, взятые в команду с улицы.
На уровне оперативного руководства дела тоже шли неладно. Я сидел в отеле в Коко-Бич 26 января, чудесным солнечным воскресным днем, после того как руководители пуска отменили его по метеоусловиям. Следующая попытка в понедельник 27-го обернулась фиаско, потому что в люке «Челленджера» застрял болт. Один из сотрудников стартового расчета попытался убрать помеху, но в его инструменте сдох аккумулятор. Это был день новичка!
Я прождал два дня, но во вторник мне нужно было быть в Вашингтоне. С большим сожалением я позвонил вечером Дику и Элу в гостиницу экипажей, принес извинения и сказал, что мне придется пропустить пуск. Конечно, они меня поняли.
После очень холодной ночи, нехарактерной даже для январской Флориды, утром я вылетел в Вашингтон. В такси около полудня я услышал по радио о взрыве «Челленджера» сразу после старта. Взрыв унес жизни всего экипажа, в том числе Дика и Эла, и Кристы МакОлифф, школьной учительницы, тоже находившейся на борту. Я был потрясен. Я всегда понимал, что такое возможно – это понимал каждый, кто знал систему Space Shuttle, но никто не ожидал трагедии. Я нашел телефон и позвонил своему хорошему другу Базу Хелло, который тогда возглавлял представительство Rockwell в Вашингтоне. Я приехал к нему, и мы сидели в его кабинете, глядя бесконечные повторы катастрофы и в ужасе отмечая, как отдельные части падают в воду.
В начале 1970-х я вступил в схватку с целью установить на орбитальную ступень катапультируемые кресла пилотов, по крайней мере на время летных испытаний. Для остальных членов экипажа мы рассматривали другую систему, которая хорошо показала себя во Вьетнаме. Она называлась Yankee и включала обвязку и небольшую ракету, которая могла вытащить каждого члена экипажа из кабины. Не знаю, смогла бы она сработать на «Челленджере» или нет, но кабина, как оказалось, ушла из области взрыва нетронутой, а позднейший анализ показал, что были активированы три из семи аварийных самоспасателей PEEP[161]. Эти небольшие контейнеры со сжатым воздухом предназначались для того, чтобы членам экипажа было чем дышать при аварийном покидании стартовой площадки. Таким образом, по крайней мере три члена экипажа находились в сознании в течение страшных двух минут и тридцати с лишним секунд падения в океан. Лучше иметь для спасения хоть что-то, что можно попробовать.
Комиссию по расследованию возглавил бывший генеральный прокурор Уильям Роджерс. В нее входили Нил Армстронг, Чак Йегер, д-р Юджин Коверт, д-р Ричард Фейнман, генерал Дональд Кутына и другие многоопытные профессионалы в области космоса и инженерного дела. Техническая причина катастрофы – отказ кольцевого уплотнеия в одном из твердотопливных ускорителей шаттла после воздействия низких температур – не привела бы к трагедии, если бы не ужасная серия управленческих ошибок. Рокко Петроне, представлявший компанию Rockwell, рекомендовал не запускать шаттл утром 28 января. Его поддерживали Джордж Эбби и еще ряд людей в цепочке административного подчинения. И тем не менее «Челленджер» стартовал в такую холодную погоду, что на старте висели сосульки. Как выяснилось, большое число критических замечаний просто не было рассмотрено.
Я не участвовал в расследовании напрямую, но общался с некоторыми членами комиссии, а позднее меня пригласили дать показания в Комитете по науке Палаты Представителей. Одним из факторов, из-за которых принималось решение продолжать пускать шаттлы, несмотря на очевидные проблемы системы, было то, что из-за бюрократии NASA никто не слышал жалоб из Отдела астронавтов. Джон Янг, к примеру, написал множество докладных записок, но они вообще не дали эффекта. Я сказал Дону Кутыне[162], Баду Уилону[163] и Джину Коверту, что Директорат операций летных экипажей должен напрямую подчиняться директору Центра Джонсона, как было во времена «Меркурия», «Джемини» и «Аполлона».
Я также решил, что должен играть более активную роль в моих отношениях с NASA. Если я вижу ошибки, я должен громко заявить о них и попытаться их устранить максимально быстро!
Я вновь побывал в Москве летом и провел там целую неделю по случаю Игр доброй воли 1986 года, спонсируемых Тедом Тёрнером и телеканалом CNN. Символом мероприятия был избран «Союз – Аполлон». Неожиданно для самого себя я оказался в открытом кабриолете на одном конце гигантского Стадиона имени Ленина с 120 тысячами зрителей на трибунах. Мой автомобиль направлялся навстречу Алексею и Валерию, приближавшимся на другом кабриолете с противоположного конца. Я веселился от души, хотя и старался не нарушать торжественность момента.
Советы уже запустили космическую станцию «Мир», и первый экипаж принялся ее обживать. Шаттл тем временем был прикован к Земле для модернизации. И все же было здорово вновь увидеть Алексея, Валерия и многих других моих друзей-космонавтов и руководителей советской космической программы из эпохи ЭПАС. Опять же я хорошо поговорил с Горбачевым во время этого события.
Мою маму всегда беспокоило то, что я связал свою жизнь с авиацией. Она стала нервничать еще больше, когда я стал летчиком-истребителем и летчиком-испытателем, а потом астронавтом – о Господи! И все же она была счастлива и горда, и в особенности тем, как Уэзерфорд принимал участие в моих полетах. Весь город поднимал в полетные дни флаги на Мейн-Стрит. Моя мама размахивала флагом около дома и попала на оклахомское телевидение. Я смог купить ей первый цветной телевизор в 1965 году, так что она смотрела по нему мой полет на «Джемини-6». Мама жила в Уэзерфорде с 1921 года. Я приезжал к ней, когда только мог, и старался обязательно провести с ней Рождество. В августе 1987 года она умерла.
В конце того же года улучшилось мое личное положение. Мне посчастливилось присутствовать на новогоднем вечере, где меня представили Линде Дишман, изящной блондинке с замечательным чувством юмора, которая пришла со своим братом Нилом. Она пригласила меня на танец. Как и я, Линда недавно развелась и растила двух детей, Марка и Касси. Она работала координатором по рекламе и продажам в большой продуктовой компании Scrivner. Тут она спросила, а чем я занимаюсь. Я засмеялся и сказал, что когда-то был летчиком-испытателем ВВС. Это ей не понравилось: «Я только избавилась от одного авиатора и не хочу другого!» Она отвернулась и сошла с танцевальной площадки.
Вообще-то я весьма настойчив. Я дал ей время остыть, а минут через пятнадцать взял два бокала шампанского и вновь пошел к ней. Мы выпили за Новый год и разговаривали уже более продуктивно.
Когда праздник закончился, мы отправились в местный Denny’s позавтракать. Когда мы уходили, мне встретилась пара друзей, которые пожелали доброй ночи и счастья в Новом году генералу Стаффорду.
Линда повернулась и спросила: «Это они Вас назвали генералом Стаффордом?»
«Да».
Она так засмеялась, что мне пришлось поинтересоваться причиной ее бурной реакции.
«Вам никогда этого не узнать».
Потом я, конечно, узнал: ее бывший муж служил в ВВС в звании мастер-сержанта. Теперь же перед ней стоял генерал и экс-астронавт. За несколько следующих месяцев мы сблизились и вскоре стали часто видеться.
27 декабря 1988 года мы поженились в Лас-Вегасе, в частной обстановке и почти без гостей. Мой старый друг Эрни Баэр организовал бракосочетание и был шафером. Присутствовали также Пол Фишер и генерал Билл Крич с женой.
[159] Его напарник по космическому подкомитету Сената, республиканец Джейк Гарн, уже слетал на борту «Дискавери» (51-D) в апреле 1985 г.
[160] М. С. Горбачев был в то время лишь Генеральным секретарем ЦК КПСС. Пост «церемониального» президента – председателя Президиума ВС СССР – он занял в 1988 году, а настоящим президентом стал в 1990-м.
[161] Personal emergency egress pack.
[162] Руководитель программы военного применения шаттлов в ВВС США в 1982–1984 гг., затем директор космических систем в Управлении первого заместителя начальника штаба ВВС по исследованиям, разработкам и заказам.
[163] Директор научно-технического департамента ЦРУ в 1963–1966 г., вице-президент Hughes Aircraft по спутникам до 1988 г.