Мураки попытался вытеснить Саки в коридор, но тот грубо схватил брата за грудки, с лёгкостью подтащил к постели, задрал на нём рубашку, размотал бинты, открыл банку и начал щедро намазывать кожу Мураки, не обращая внимания на летящие в свой адрес проклятия. Шрамы на спине Кадзутаки стали затягиваться с поразительной скоростью, даже следы от старых ран пропали, словно их стёрли ластиком.
«В присвоенном тебе номере, мой драгоценный, зашифрованы дата и место, где тебя нашли. «КOI» — Коива, «3-1918» — март 1918 года. Понял? Да ты не слышишь, конечно, — вспомнил я убаюкивающий голос Юкитаки-сан. — Жаль, что твою кровь нельзя выкачивать в неограниченных количествах, а то я бы без проблем стал бессмертным и вернул к жизни сына».
Откуда это воспоминание появилось в моей голове?! Неужели Юкитака-хакасе некогда говорил такое? А если говорил, то что имел в виду? Ведь его сын жив, и это отец Мураки! Мне просто всё приснилось. Сын Юкитаки-сан не умирал. Не умирал ведь? Или…
Мимолётная догадка ускользнула, так же быстро, как и возникла.
— Круто! — обрадовался вдруг Саки. — Теперь я точно знаю, как быстро убирать последствия наших с тобой «упражнений». Стало быть, вскоре я сделаю из тебя настоящего мужчину, иначе без моей помощи ты так и останешься до самой смерти нудной сопливой девчонкой, — внезапно он замер с поднятой рукой, а потом сунул банку под нос Мураки. — Осточертело. Дальше намазывайся сам.
И покинул комнату.
Издевательства продолжались. Саки не упускал ни единого шанса унизить брата или причинить ему боль. Или совмещал то и другое.
Как я понял, некогда Саки обманом или хитростью вынудил Кадзутаку участвовать с ним в тренировках по кендо. Наказания за проигрыш включали в себя либо пребывание в запертом помещении без пищи и воды в течение двадцати четырёх часов, либо нанесение телесных повреждений. Правда, в случае победы в поединке Мураки имел полное право отплатить брату той же монетой.
В додзё Кадзутака использовал все известные ему приёмы защиты и нападения. Он идеально применял как распространённые дебана-вадза, упреждающий атаку удар, хики-до, широко используемый в так называемом «бое гард», сандан-вадза, требующий необыкновенной ловкости и чёткости движений от нападающего, и весьма сложный для исполнения мэн-кириотоси-мэн. Мураки отлично владел кацуги-вадза, сбивающим с толку манёвром, чтобы застать оппонента врасплох, и техникой удара одной рукой, кататэ-вадза, что явно недоступно новичкам. Он реагировал молниеносно, его движения сливались воедино и делались на одном выдохе, он отвечал на удары своевременно, но всё равно не успевал. Опережая все контратаки Шидо, Кадзутака использовал его мельчайшие ошибки. И проигрывал.
Все техники одзи вадза или сикаке вадза — защиты или нападения — в любой момент времени и при любых обстоятельствах не действовали. Саки был не просто силён и быстр, его словно заговорили от неудач. Когда же очередная схватка была проиграна, Саки с омерзительной усмешкой сообщал брату, что если у того кишка тонка, то за наказанием он может не приходить, но тогда «более страшной кары» не избежит. Под упомянутой «карой» подразумевались некие неотвратимые унижения в школе перед лицом сверстников. Судя по всему, подобное происшествие однажды уже имело место. Подробностей мне узнать не удалось. Я понял лишь, что повторению истории Кадзутака предпочёл мучения за закрытыми дверями.
Позиция Мураки-сама по отношению к происходящему мне стала ясна в первый же день, как я появился тут. Глава семьи придерживался политики полного невмешательства, распространившейся, видимо, и на остальных обитателей дома. Обслуживающий персонал усердно имитировал отсутствие зрения, слуха и дара речи. Слуги, казалось, не замечали следов крови на тропинках в саду, на одежде Кадзутаки, на полу в спальне. Никого это словно не волновало. Послушные марионетки Мураки-сама напоминали знаменитую скульптуру трёх обезьян над входом в святилище Тосёгу.
Я презирал их всех, но в первую очередь себя за то, что даже спустя целую неделю наблюдения за этим кошмаром так и не смог придумать приемлемого выхода из ситуации.
Меня останавливала мысль о том, что я должен предотвратить более страшное злодеяние. Пока я только наблюдаю, события пойдут именно так, как должны. Но если я предприму хоть что-то, Саки тоже изменит линию поведения, и убийство родителей Мураки произойдёт в другой день. Возможно, намного раньше. И моя миссия провалится. Поэтому я не должен ничего менять. Не должен!
Но я не мог спокойно смотреть на то, как на моих глазах талантливый юноша с вдумчивыми и ясными глазами постепенно превращается в циничного доктора. В Мураки, которого я знал.
Для начала я решил выследить, с кем общается Шидо. В течение следующей недели я не выпускал его из виду ни днём, ни ночью. Наблюдал за ним на уроках и после школы, дежурил в его спальне, подслушивал телефонные разговоры. Увы, все попытки закончились провалом. Не нашлось ни единого подтверждения тому, что Саки имеет какое-то отношение к демонам.
Откуда тогда у него магические способности? Не зная, какого рода энергией он пользуется, я не мог ему помешать, воспользовавшись своими наименее заметными навыками. Вызов шикигами был неприемлем. Если я сделаю это, из Сёкан точно кого-то пришлют проводить расследование. Подобный всплеск силы незамеченным не пройдёт. И тогда я рискую встретиться с самим собой и погубить весь мир, как предупреждал Ватари.
Офуда, направленные на изгнание злых духов, блокировку тёмной энергии или на атаку четырьмя стихиями, я применял неоднократно, но на Саки они не действовали.
Не раз я слышал, как Мураки, оставшись один, с горечью спрашивал себя: «Неужели я слабее этого выродка?!» Я лучше всех знал, что он давно бы победил, не пользуйся Саки грязными методами, но не мог сказать об этом вслух.
В школе Шидо стремился быть первым на всех уроках, с показным усердием выполнял любые поручения учителей и демонстрировал себя только с лучшей стороны. Он щедро раздаривал комплименты девочкам, более всего стараясь угодить самым симпатичным из них, а после занятий, собрав компанию ребят, шёл развлекаться в игровой клуб или в кафе, где часто угощал одноклассников за свой счёт. Неудивительно, что у него вскоре образовалось нечто вроде собственного фан-клуба. Ну, или бандитской шайки. Ибо молодые люди, заводившие дружбу с Саки, были в точности такими, как он — самоуверенными, циничными и совершенно бессовестными. От них в будущем можно было ожидать, чего угодно.
Кадзутака предпочитал держаться в стороне от одноклассников. Тот, кто пытался нарушить его уединение, обычно получал язвительную отповедь. На уроках Кадзу-кун отвечал лишь тогда, когда учителя обращались непосредственно к нему, но его познания по каждому предмету были гораздо более глубокими и разносторонними, чем у Саки. Я это прекрасно видел, даже несмотря на то, что сам никогда хорошо не успевал в школе. Баллы по итоговым экзаменам в конце триместра у Мураки оказались самыми высокими, в связи с чем он получил особую похвалу от директора.
Кадзу-кун не пытался примкнуть ни к одной из групп сверстников, не обсуждал на переменах свои личные новости с кем-либо, не стремился очаровать сверстниц. Тем не менее, девушки к нему тянулись сами. Правда, Кадзутака был поразительно равнодушен к ним, что казалось мне немного странным. Я помнил его другим. Но Мураки-подростка женский флирт лишь раздражал, хоть он прямо и не выказывал своих эмоций.
Домой Кадзутака почти всегда уходил один, стараясь поскорее отделаться от назойливых попутчиков. По дороге заглядывал в магазины, но лишь для того, чтобы купить научный журнал или книгу. А если перекусывал в кафе, то сидел, молча делая какие-то пометки в блокноте. Он никогда и никому не разрешал подсаживаться за свой столик, хотя желающие находились.
И, конечно, он не догадывался, что порой напротив него на пустом стуле сидел я, наблюдая за тем, как он пьёт кофе и задумчиво хмурит лоб. А когда желание не просто смотреть, а склониться ближе и потрепать его по волосам становилось нестерпимым, я бесшумно покидал кафе, выходил на улицу и ждал его снаружи, унимая быстро бьющееся сердце.
Мои чувства к нему становились с каждым днём сильнее и мучительнее. Он вызывал во мне нежность, тепло, стремление его защитить. […] Я готов был стать его ангелом-хранителем, оберегать всю жизнь, лишь бы мой Кадзу-кун стал счастливым.
Жизнь, наконец, обрела устойчивый ритм.
Я привык быстро ополаскиваться в душе рано утром или поздно вечером, когда семья Мураки только просыпалась или сидела за ужином, а прислуга занималась уборкой. В те мгновения, когда повар отвлекался, я успевал стащить что-нибудь съестное. Бесследное исчезновение продуктов питания заметили на третий день моего пребывания в доме и на кухне ввели режим строгого контроля. Ничего не помогало. Я был ловок и, главное, невидим.
Я даже умудрялся исподтишка подсовывать свою одежду в кучу белья, отправляемого в стирку. Однажды мне крупно не повезло. Бдительная горничная открыла стиральную машину раньше, чем я забрал свои улики, и завопила: «А это чьё барахло?!»
Я отвлёк её внимание упавшим на пол подносом, подхватил свои слегка помятые, но зато вполне чистые брюки и скрылся в саду. После этого неприятного инцидента пришлось пользоваться городскими «Coin Laundry». Увы, там процесс стирки требовал наличия денег и давался не в пример труднее.
Часто, стянув что-нибудь вкусное со стола, я отправлялся в сад и становился свидетелем того, как Мураки готовится к занятиям или просто сидит с книгой под одним из деревьев.
Однажды, это случилось уже после начала летних каникул, в сад забрёл бездомный щенок, обычный дворняга — чёрный с рыжими подпалинами на животе. Махая хвостом-культяпкой, он начал ластиться к Мураки, прося поиграть с ним.