— А кто принял эти меры?
— Увы!
— Да говорите же, черт побери!
— Я, монсеньер.
Д'Эпернон отскочил назад.
— Вы? — сказал он.
Пулен вздохнул.
— Вы участвуете в заговоре, и вы же доносите? — продолжал д'Эпернон.
— Монсеньер, — сказал Пулен, — честный слуга короля должен на все идти ради него.
— Что верно, то верно; но вы рискуете попасть на виселицу.
— Я предпочитаю смерть унижению или гибели короля — вот почему я пришел к вам.
— Чувства эти весьма благородные, но возымели вы их, видимо, неспроста.
— Я подумал, монсеньер, что вы друг короля, что вы меня не выдадите и обратите ко всеобщему благу сделанные мною разоблачения.
Герцог долго всматривался в Пулена, внимательно изучая его бледное лицо.
— За этим что-то кроется… — сказал он. — Как ни решительна герцогиня, она не осмелилась бы одна пойти на такое дело.
— Она ожидает брата, — ответил Никола Пулен.
— Генриха! — вскричал д'Эпернон в ужасе, словно он узнал о приближении льва.
— Нет, не Генриха, монсеньер, — только герцога Майенского.
— А!.. — с облегчением вздохнул д'Эпернон. — Но не важно: надо расстроить эти прекрасные замыслы.
— Разумеется, монсеньер, — согласился Пулен, — поэтому я и поторопился.
— Если вы сказали правду, сударь, то будете вознаграждены.
— Зачем мне лгать, монсеньер? Какой в этом толк? Ведь я ем хлеб его величества. Разве я не обязан ему верной службой?.. Предупреждаю: если вы мне не поверите, я дойду до самого короля, я готов умереть, чтобы доказать свою правоту.
— Нет, тысяча чертей, к королю вы не пойдете, слышите, метр Никола? Вы будете иметь дело только со мной.
— Хорошо, монсеньер. Я так сказал только потому, что вы как будто колеблетесь.
— Нет, я не колеблюсь. Для начала я должен вам тысячу экю.
— У меня семья, монсеньер.
— Ну так что ж, я и предлагаю вам тысячу экю!
— Если бы в Лотарингии узнали о том, что я сделал, каждое мое слово стоило бы мне пинты крови.
— К черту ваши объяснения! Итак, тысяча экю ваша.
— Благодарю вас, монсеньер.