Король заметил их отсутствие.
— Тогда передайте главному ловчему, — сказал он.
Герцог подписал, передал перо главному ловчему и собрался было уйти.
— Погодите, — остановил его король.
И в то время, как Келюс с насмешливым видом брал перо из рук графа де Монсоро и не только присутствующая знать, но и все главы цехов, созванные для этого важного события, спешили подписаться ниже короля или на отдельных листах, продолжением которых должны были стать книги, где накануне всякий — великий ли, малый ли, знатный или простолюдин — смог подписать свое имя, все полностью, в это самое время король сказал герцогу де Гизу:
— Дорогой кузен, насколько я помню, это вы считали, что для защиты нашей столицы следует создать хорошую армию из всех сил Лиги? Армия создана, создана надлежащим образом, ибо естественный полководец парижан — король.
— Разумеется, государь, — ответил герцог, не очень понимая, куда клонит Генрих.
— Но я не забываю, — продолжал король, — что у меня есть и другая армия, которой нужен командующий, и что этот пост принадлежит по праву первому воину королевства. Пока я тут буду командовать Лигой, вы отправляйтесь командовать армией, кузен.
— Когда я должен отбыть? — спросил герцог.
— Тотчас же, — сказал король.
— Генрих, Генрих! — воскликнул Шико, которому лишь этикет помешал броситься к королю и прервать его на полуслове, как ему хотелось.
Но так как король не услышал восклицания Шико, а если и услышал, то не понял его, гасконец с почтительным видом, держа в руке огромное перо, стал пробираться через толпу, пока не оказался возле короля.
— Да замолчишь ты наконец, простофиля, — шепнул он Генриху.
Но было поздно.
Король, как мы видели, уже объявил де Гизу о его назначении и теперь, не обращая внимания на знаки и гримасы гасконца, вручал герцогу заранее подписанный патент.
Герцог де Гиз взял патент и вышел.
Кардинал ждал его у дверей залы, герцог Майеннский ждал их обоих у ворот Лувра.
Они тотчас же вскочили на коней, и не прошло и десяти минут, как все трое были уже вне пределов Парижа.
Остальные участники церемонии тоже постепенно разошлись. Одни кричали: «Да здравствует король!», другие: «Да здравствует Лига!»
— Как бы то ни было, — сказал, смеясь, Генрих, — я решил трудную задачу.
— О, конечно, — пробормотал Шико, — ты отличный математик, что и говорить!
— Вне всякого сомнения, — продолжал король. — Заставив этих мошенников кричать противоположное, я, в сущности, достиг того, что они кричат одно и то же.
— Sta bene,[210] — сказала Генриху королева-мать, пожимая ему руку.
— Верь-то верь, да на крюк запирай дверь, — сказал гасконец. — Она в бешенстве, ее Гизы чуть не в лепешку расплющены этим ударом.
— О! Государь, государь, — закричали фавориты, толпой бросаясь к королю, — как вы замечательно это придумали!
— Они воображают, что золото посыплется на них, как манна небесная, — шепнул Шико в другое ухо короля.
Генриха с триумфом проводили в его покои. В сопровождавшем короля кортеже Шико исполнял роль античного хулителя, преследуя своего господина сетованиями и попреками.
Настойчивость, с которой Шико старался напомнить полубогу этого дня, что он всего лишь человек, до такой степени удивила короля, что он отпустил всех и остался наедине с шутом.
— Да будет вам известно, мэтр Шико, — сказал Генрих, оборачиваясь к гасконцу, — что вы никогда не бываете довольны и что это становится просто невыносимым! Черт возьми! Я не сочувствия от вас требую, я требую от вас здравого смысла.
— Ты прав, Генрих, — ответил Шико, — ведь тебе его больше всего не хватает.
[210] Хорошо (итал.).