— Нет, — ответил Генрих с крайним презрением, — вы позабыли, что, прежде чем мечтать о французском троне, на котором сидит один из Валуа, надо бы сначала оглянуться назад и посчитать своих предков. Можно еще понять, когда подобная мысль приходит в голову герцогу Анжуйскому: он принадлежит к роду, который вправе на это претендовать. У нас общие предки — борьба между нами, сравнение допустимы, ведь здесь речь идет о первородстве, вот и все. Но господин де Гиз… знаете ли, мэтр Шико, подзаймитесь-ка геральдикой, друг мой, и сообщите нам, какой род древнее — французские лилии или лотарингские дрозды…
— Э-э, — протянул Шико, — тут-то и заключена ошибка, Генрих.
— Какая ошибка, где?
— Конечно, ошибка: род господина де Гиза гораздо древнее, чем ты предполагаешь.
— Древнее, чем мой, быть может? — спросил с улыбкой Генрих.
— Без всякого «быть может», мой маленький Генрике.
— Да вы, оказывается, дурак, господин Шико.
— Это моя должность, черт побери!
— Я имею в виду, что вы сумасшедший, из тех, кого связывать приходится. Выучитесь-ка читать, мой друг.
— Что ж, Генрих, ты читать умеешь, тебе не надо снова отправляться в школу, как мне, так почитай же вот это.
И Шико вынул из-за пазухи пергамент, на котором Николя Давид записал известную нам генеалогию, ту самую, что была утверждена в Авиньоне папой и согласно которой Генрих де Гиз являлся потомком Карла Великого.
Генрих бросил взгляд на пергамент и, увидев возле подписи легата печать святого Петра, побелел.
— Что скажешь, Генрих? — спросил Шико. — Нас с нашими лилиями малость обскакали, а? Клянусь святым чревом! Мне кажется, что эти дрозды собираются взлететь так же высоко, как орел Цезаря. Берегись их, сын мой!
— Но как ты раздобыл эту генеалогию?
— Я? Да стал бы я на нее время тратить! Она сама ко мне пришла.
— Но где она была, прежде чем прийти к тебе?
— Под подушкою у одного адвоката.
— Как его звали, этого адвоката?
— Мэтр Николя Давид.
— Где он находился?
— В Лионе.
— А кто извлек ее в Лионе из-под подушки адвоката?
— Один из моих хороших друзей.
— Чем занимается твой друг?
— Проповедует.
— Так, значит, это монах?
— Вы угадали.
— И его зовут?..
— Горанфло.
— Что?! — вскричал Генрих. — Этот мерзкий лигист, который произнес такую поджигательскую речь в Святой Женевьеве, тот, что вчера поносил меня на улицах Парижа?!