— Вспомни Брута, он тоже прикидывался безумным…
— Так, значит, он великий политик, этот твой монах?
— Вам приходилось слышать о господине Макиавелли,[211] секретаре Флорентийской республики? Ваша бабушка — его ученица.
— Так, значит, монах извлек у адвоката пергамент?
— Да, вот именно извлек, силой вырвал.
— У Николя Давида, у этого бретера?
— У Николя Давида, у этого бретера.
— Так он храбрец, твой монах?
— Храбр, как Баярд.[212]
— И, совершив подобный подвиг, он до сих пор не явился ко мне, чтобы получить заслуженное вознаграждение?
— Он смиренно возвратился в свой монастырь и просит только об одном: чтобы забыли, что он оттуда выходил.
— Так он, значит, скромник?
— Скромен, как святой Крепен.
— Шико, даю слово дворянина, твой друг получит первое же аббатство, в котором освободится место настоятеля, — сказал король.
— Благодарю за него, Генрих, — ответил Шико.
А про себя сказал: «Клянусь честью! Теперь он очутился между Майенном и Валуа, между веревкой и доходным местечком. Повесят его? Аббатом сделают? Тут нужно о двух головах быть, чтобы угадать. Как бы то ни было, если он все еще спит, он должен видеть в эту минуту престранные сны».
X
День Лиги шел к концу с той же суетой и блеском, с какими он начался.
Друзья короля радовались; проповедники Лиги готовились канонизировать брата Генриха и беседовали о великих военных деяниях Валуа, юность которого была столь выдающейся, подобно тому как в былые времена беседовали о святом Маврикии.
Фавориты говорили: «Наконец-то лев проснулся». Лигисты говорили: «Наконец-то лиса учуяла западню».
И так как ведущая черта французского характера — самолюбие и французы не терпят предводителей, которые ниже их по уму, даже сами заговорщики восторгались ловкостью короля, сумевшего всех провести.
Правда, главные из них поспешили скрыться.
Три лотарингских принца, как известно, умчались во весь опор из Парижа, а их ближайшее доверенное лицо, господин де Монсоро, уже собирался покинуть Лувр, чтобы приготовиться к погоне за герцогом Анжуйским.
Но в ту минуту, когда он вознамерился перешагнуть через порог, его остановил Шико.
Лигистов во дворце уже не было, и гасконец не опасался больше за своего короля.
— Куда вы так спешите, господин главный ловчий? — спросил он.
— К его высочеству, — ответил кратко граф.
— К его высочеству?
— Да, я тревожусь за монсеньора. Не в такое время мы живем, чтобы принцы могли путешествовать по дорогам без надежной охраны.
— О! Но он так храбр, — сказал Шико, — просто бесстрашен.
[211] Макиавелли Никколо ди Бернардо (1469–1527) — итальянский политический деятель, историк и писатель. Политическая теория Макиавелли проповедовала достижение цели любыми средствами, вплоть до подкупа и убийства. Термин «макиавеллизм» обозначает политику, которая не считается с законами морали.
[212] Баярд — Пьер дю Террайль, сеньор де Баярд (1476–1524), французский военачальник, прозванный за храбрость и честность «рыцарем без страха и упрека». Баярд совершил множество подвигов во время Итальянских войн (например, в одиночку защищал мост через реку Гарильяно против двухсот испанских всадников), особенно отличился в битве при Мариньяно. Его имя стало синонимом воинской доблести, чести и верности.