− Я не помню, что говорил чародей, это чудище медвежье. Проснулась, в ужасе стала кричать. Дедушка прибежал, стал меня успокаивать: «Страшное приснилось?» «Да». «Медведь?» – он видно сказал наобум, просто так. «Да, медведь». Но был это всё-таки не медведь, человек но какой-то лесной, серый и мохнатый, в красной рубахе…
− Был сон, и был. Многим снятся кошмары. Особенно в детстве, – резонно заметил Антоний. − Просыпаешься и успокаиваешься.
− Это кошмар-кошмар. Сон я не забывала. И ещё сон, когда я лечу вниз с лестницы эскалатора в метро и не падаю. Со снов я отсчитываю то время, когда я потихоньку стала осознавать свою непохожесть. Каждый жуткий сон – как предвестник моих будущих видений.
Антоний поморщился:
− Я понял, что ты Кассандра… Давай не будем повторяться. – Он не любил повторений, на дух их не переносил.
− Кассандра видела, я верю!
− Это миф.
У Антония всё миф, он ни во что не верит, как и мой дедушка.
− У меня всё не так. Я как-то смутно почти вижу. То есть вроде бы моя фантазия, такая расплывчатая всегда, не в фокусе, как будто колёсико бинокля или микроскопа покрутить или очки дедушкины нацепить. А потом вдруг резкость. А дальше – снова расфокус.
− Это психология. Фантазия всегда без лиц, ты говорила мне дома про расплывчатость, не повторяйся.
− Странная мутность. Точнее мутная странность. Вот что-то такое, но представление о человеке в старости даёт. Я понимаю, что повторяюсь, мне хочется до тебя достучаться, чтобы ты не наделал ошибок…
− Вся моя жизнь – сплошная ошибка. Я родился не в то время.
− Вернёмся к началу, − сказала я, копируя классную, испугавшись, что Антон отвлечёт меня. − По субботам у нас привозили фермеры творог, и сейчас привозят. И бабушка ходили за творогом. А я на качелях качалась рядом, там поляна.
− Ты рассказывала и о поляне.
− И привезли сметану. Они сейчас кладут сметану в стаканчики и закрывают. А тогда привозили просто сметану, а банки все свои несли. У бабушки банка была не очень большая, на пол-литра, и с широким горлом. И фермерша как черпанёт из канистры, у неё такой огромный половник – ну по привычке, у всех же большие банки попадались, даже банищи. А бабушка предостерегают эту тётку-фермершу: «Не влезет!» Много та черпаком захватила, да ещё с горкой. Фермерша: «Влезет!» − опрокидывает половник, ставит на весы. Банка, такая, стоит, а сверху – гора сметанная, ну приблизительно как мороженое- рожок. Бабушка растерянно смотрит на крышку от банки в своих руках, на крышку с закруткой, сокрушённо качает головой, и говорит: «Вот видите: я же говорила, что не влезёт». Та кричать: «Ходите с маленькой банкой, предупреждать надо!» Я слезла с качелей и рванула на крик, бабушку защищать. Бабушка просит отложить − ей же невозможно закрутить крышку – фермерша злится и прям так грубо с бабушкой. Я испугалась до жути, я ж совсем ребёнок. Бабушка поскорее расплатилась и мы пошли домой по тропинке, у нас везде на даче лес, бабушка несла банку в руках, листочки, хвоя и жучки падали в сметанную ловушку.
− Я видел, я когда-то давно в ваших краях был, со Староверовым, на Профессорской улице.
− Мы дальше. Профессорская – центр посёлка, там местные заслуженные и московская элита, бывшая элита, дачи продают потихоньку, у бывшей элиты хреново с деньгами.
− Вот и Староверов там дом смотрел.
− Вот. И значит, мы идём. Я переживала очень сильно. Чем дальше мы отходили, тем меньше я боялась этой грубой женщины и тем больше я возмущалась. Она же сама переложила сметану! Бабушка не может закрыть крышку, на землю может упасть сметана. А дедушка всегда говорит, что еда не должна выбрасываться – в жизни бывает, что есть совсем нечего. Я боялась голода и переживала за незакрытую сметану. Бабушка как-то подвернула ногу, а дедушка был в отъезде. Пока родители не приехали, мы с бабушкой ели только кашу, но она была невкусная. Я распробовала салат и пекинскую капусту с грядки, бабушка говорила мне ходить в огород, самой собирать, только мыть получше. Я злилась на банку, на сметану, на фермершу. Дедушка рассмеялся моему рассказу: «Им надо всё продать побыстрее, вот и ситуация». Бабушка тоже улыбалась. Они как-то снисходительно отнеслись к произошедшему, я же злилась всё больше и переживала мучительно бабушкино унижение. Я тогда была гордая. Почему эта женщина так с нами себя повела? Ведь она заискивала перед другими!
− Ты и это рассказывала.
− Знаю, что рассказывала, но не до конца.
Он рассмеялся в ответ.
− Я злилась и злилась. Легче не становилось. Стала представлять птиц-коршунов. Эти птицы кружили над проводами линии высоковольтных передач, они высматривали добычу на бескрайних полях, куда мы ходили с дедом гулять… коршуны страшно каркали в лесу –у них поблизости гнездо и коршунята. Мне было страшно, но дедушка успокоил, уверил, что коршуны на взрослых людей не нападают, и если что, он меня возьмёт на руки. После холодных осенних ночей, людей на дачах поубавилось, повсюду, в близлежащих лесах, на полях, стало пустынно, даже по выходным. Редкие грибники попадались нам с дедушкой на прогулке. Стали показываться у лесных опушек и лоси. Коршуны тоже осмелели и стали скакать по дороге, идущей вдоль полей. Мы выходим, а они скачут себе в отдалении, никак на нас не реагируя. Наверное, они нас узнавали, привыкли к нам, по выходным родителей коршуны стеснялись, а может просто не любили толпу. Клювы у них были страшные, за сентябрь я достаточно часто и близко рассмотрела этих хищных птиц… И вот я стала представлять, как коршуны летят на эту фермершу, и тычут её клювами, пытаются сбить с ног. Она даже не пытается убежать, только охает и закрывает лицо. Ох, ох… и сжимается всем своим грузным дородным крестьянским телом.
− В пять лет ты знала про дородность?
− Да. Она пытается стать незаметной… доярка… коровница, не лезущая за грубым словом в карман. Как же она с коровами-то, думала я. Коровы любят ласку. С ними надо, как с детьми. Пока меня не увезли с дачи в город, я не забывала обиды. День, когда мы уезжали с дачи был ледяной, с голубым небом. Послезавтра праздник осени в детском саду, я так о нём мечтала… Мы проезжали мимо торговой поляны. Я как увидела фермершу, такую всю улыбающуюся и лживую, и впервые в жизни по-настоящему разозлилась. Я ненавидела её всю с ног до головы, даже складки её халата, меняющие направление в такт движениям – раз-два, раз-два… Злилась и злилась, я прямо вся кипела, мы уже проехали фермеров… И вдруг… вдруг я увидела картину. Эта фермерша, постаревшая и краснолицая, сидит за столом, на столе аппарат (таким дедушке меряют давление) и пузырьки, флаконы и тюбики разбросаны. Она в том же цветастом халате, руки повисли, и она валится, валится на бок. Я испугалась, что он сейчас упадёт и… очнулась. Оказывается папа притормозил и побежал к фермерам. Они привезли мёд, у них же ещё пасека. Бочонок поставили мне в ноги – единственное свободное место. Всю дорогу я была как на иголках, я была так напугана увиденным, этой постаревшей фермершей, почти старухой-ягухой, которая падает с табуретки. Всю дорогу я боялась бочонка. Каждый раз, когда нога касалась его, я вздрагивала. Промучилась до дома… Не то чтобы забыла увиденное, новые события, яркие как всё в моём дошкольном счастливом детстве, друзья в детском саду, отодвинули дачные впечатления в бездну воспоминаний. У меня и до сих пор так по осени. Сидишь на даче, а потом снова окунаешься в городскую жизнь, с её суетой, вечно торопящимися родителями, противным запахом варёного лука и супа в столовках сада, школы, института… Спустя год у фермерши стало красное лицо. Дедушка единственный человек, которому я рассказала о своих странных видениях. Но он отозвался в твоём духе, что у детей часто фантазии. Сейчас фермерши нет в живых.
− Состарилась и умерла.
− Может быть. А по-настоящему злиться я начала, когда пошла в школу. Второй после фермерши, кто меня выбесил, была психолог. Знаешь, такие приёмчики: нарисуй то, нарисуй сё, расскажи. А если я не хочу рисовать и не хочу рассказывать о родителях?
− Да. Я тоже психологов не люблю. Староверов человек тридцать отмёл, пока нашёл приличного специалиста для школы.
− Вот. «Ох, какой интересный рисунок!» – это на мои сбивчивые каля-маля. Нет чтобы сказать: ты не в настроении не рисуй. Ты же психолог, а занимаешься лицемерием. Нет чтобы сказать правду! «Давай поговорим. Не хочешь о родителях, о другом хочешь?» «Ни о чём не хочу», − процедила я угрюмо. Утром я не стала завтракать, после первого урока, когда был завтрак, я только попила чай, а сейчас, после четвёртого урока, меня мучил голод и я вспоминала мешочки с крупой и грядки с пекинской капустой. «Хотите, я расскажу о дедушке?» «Конечно», − решила, видать, что нашла ко мне подход. «Мой дедушка коммунист». Психолог вздрогнула. Такими словами я пугала и воспитательниц. А вот нянечки из сада, всё больше старые блёклые женщины – не лица, а мятый блин, как в моих видениях, всегда радовались, когда я так говорила. На других детей нянечки, бывало, и кричали, а меня обожали. Ну так я пела песни, которым меня научил дедушка, я рассказывала стихи, которым он меня научил – но песни мы с дедушкой любили больше. Про Щорса под красным знаменем. Он раненый шёл, и за ним стелился кровавый след. Про барабанщика, который повёл отряд в бой и погиб. Нянечки были в восторге, да и мои друзья в группе тоже.
− Ну психолог … захейтерила тебя?