В день выпускного меня вытолкнули из автобуса, который был заказан в том числе и на мои деньги. Все поехали после торжественного вручения в парк культуры. А меня вытолкнули. Но метро работало, и я доехала до парка сама. Когда я нашла «своих», классная на меня наорала. Вместо того, чтобы заметить, что меня нет в автобусе и не уезжать без меня, она стала визжать, что куда я пропала, она не хочет садиться в тюрьму. В ночь выпускного я сначала гуляла с классной, а потом по набережной одна. В парк культуры не пускали со спиртным, вообще с водой. Но многие делали закладки заранее. Одноклассники мои тоже. Я села на скамейку у Андреевского моста – туда мало выпускников доходили, все кучковались ближе, на Пушкинской набережной. Случайно рядом со скамейкой, чуть позади, разглядела свежую землю, точнее − странно полёгший газон. Тревожно светил фонарь, я раскопала закладку. Но была водка, и я её закопала обратно. Каблуком я вонзилась во что-то мягкое, сняла туфлю, понюхала – не воняет, и раскопала руками вторую закладку. Там было пиво, целая упаковка. Я стащила две бутылки и заторопилась в сторону метромоста: классная сказала, что мы все там соберёмся, у Воробьёвых гор, и пойдём дальше организованно, к утру мы должны были пройти все набережные и мосты и выйти к Бережковской – там нас будет ждать автобус. Я дошла до метромоста, «наших» ещё не было, не подгребли, я оперлась на перила и стала смотреть на Москва-реку, на огоньки баржи, на здания на противоположном берегу, там светился купол-черепаха, это была арена. Я очень любила эту черепаху ещё по фотографиям видов Москвы, книгу мы листали с дедом…
Не знаю, сколько я так простояла, выпила пиво и увидела своих. Все уже были поддатые и никто больше не обращал на меня внимание, вроде бы я пустое место. Мы прошли набережную всю. Шли долго: они по широкой дороге, а я через газон – по узкой, на набережной две дороги абсолютно параллельно. Если вы когда-нибудь шли со своими одноклассниками, с которыми проучились одиннадцать лет, со многими из которых дружили ещё в детском саду, вы меня поймёте. Полное презрение и игнор – вот чем кончилась моя учёба в школе. Меня не замечали сейчас не напоказ, а просто не замечали, не уважали, в падлу было со мной им быть. Не унижали и не оскорбляли – им было фиолетово, до фонаря. Если бы не пиво, я бы не перенесла одиночество. Одиночество в толпе – самое страшное на свете одиночество, не сравнить с одиночеством отшельника-скриптора. Это что-то катастрофическое. Несколько одноклассниц, кто был в туфлях, сняли их и шли босиком, я тоже сняла туфли (хотя они были без каблука) и тоже шла босиком – в знак протеста против всего. Я злилась и смотрела себе под ноги. Вроде успокоилась, посмотрела на своих влево через газон и редкие посадки и увидела ужасное зрелище. Праздник и прощание со школой обернулись для меня адом, так что можно сказать, что зрелище было адское. Немолодые, точнее старые, люди ковыляли еле-еле, кто с палочкой, кто на ходунках. Причём, толпа изрядно поредела. Темно, но фонари светят. Я стала вглядываться в толпу нелепых стариков: противные, мерзкие, сутулые, жирные и худые, грудастая бабка это Зачиняева, наша староста – у неё бабушка точь-в-точь такая. Остальных узнать не смогла, разве что Бубнова по кличке Страус – старик был выше всех, выглядел неплохо по сравнению с остальными, я в первый момент подумала, что это его отец. Позади обнимались и хохотали вставными идеальными челюстями молодящиеся старики – намалёванная бабуля без намёка на талию, но с претензией и очень жеманная, рядом с ней дедок в бермудах по колено и в шляпе с пером. Вроде бы это жиробаска Исаева с чиновничьим отпрыском Евсеевым. Да уж. Жизнь у них прошла неплохо, судя по внешнему виду. Большинство же были самые обыкновенные старые люди, некрасивые, уродливые − нищая братия, я картину такую в музее видела. Я не видела классную – она пропала. Ну если так визжать, до старости дожить проблематично. Я натолкнулась на кого-то, врезалась. На набережной, у перил, стоял пожилой человек, очень пожилой, он был одет как-то по-старинному, но очень добротно. Я сначала подумала, что это кто-то из моего класса, у меня ни разу ещё не было контактов с будущими стариками, но старик заговорил – значит, он здесь и сейчас, ошибочка вышла. Он вышел, чтобы посмотреть на выпускников. Он мне сам это сказал.
− Почему вы не со всеми, а по этой дорожке? – спросил.
− Меня презирают. Я отдельно, классная…
− А ты их презирай. Вот и будете квиты.
− Хорошо.
− Как ЕГЭ сдала? – спросил старик, чувствовался в нём лоск, власть.
− Русский − восемьдесят, литературу ещё не объявили.
− Ну: желаю счастья!
Он не сказал: желаю успехов, удачи, он сказал − счастья. Я ещё какое-то время чувствовала на себе его взгляд, но не оборачивалась – пусть смотрит.
К рассвету мы дошли до шлагбаума. За ним стоял наш автобус, подъехали две машины, из них вышли спортсмены в яркой одежде и побежали. В автобус я вошла первой и забилась на втором сидении к окну, со мной рядом села классная, как бы охраняя меня. Наверное, классная видела, что меня выталкивали из автобуса, а потом напоказ устроила истерику − она вполне могла отчебучить что-либо в таком духе. Ну хоть села рядом сейчас, чтобы не обидели. Но все так устали, ещё многие нетрезвы, на меня никто не обращал внимание. У школы нас ждали родители. Многие родители, как и их дети, были пьяны. Они говорили заплетающимися языками, благодарили водителя, классную, целовали своих чад. Меня никто, понятно, не встречал. Нас, кто без родителей, повели в класс. Тогда я раскрыла свою тряпичную, из материала платья, сумочку, достала страшный старый телефон и набрала номер. Мне было стыдно будить родителей, но сидеть в ненавистной школе невыносимо. Папа явился за мной с гитарой. Ещё в окне его увидела классная и, предчувствуя недоброе, заторопила меня. Я выбежала из класса, хотела успеть на улицу, хотя бы на крыльцо, под козырёк, но папа уже вошёл в школу, заспанный и помятый с наполовину поднятым воротником дедушкиного потёртого на рукавах плаща, он как правило надевал этот плащ в проливной дождь, а сейчас видно впопыхах схватил, не разобрался – ему любую вещь надо совать под нос. Но папа это ж папа. Он поднялся в класс в этом дрянном плаще, как будто на нём был фрак за сто тысяч, который он всё-таки себе купил, весь такой одухотворённый и тут же начал болтать (я думаю, когда он с мамой познакомился, он, несмотря на освистывание и затоптывание на том знаковом для них обоих концерте, оставался таким же одухотворённым, над всеми). Такой день − сякой день, веха, запомните на всю жизнь – скороговорки общих мест, как и все эти лицемерные взрослые на выпускном, на последнем звонке. Я запомню, папа, на всю жизнь, ответила я про себя, можешь не сомневаться: вытолкнули из автобуса, классная наорала, группа стариков, одинокий прохожий. Между тем папа начал играть, не замечая ухмылок оставшихся одноклассников, чьи родители не подбухивали всю ночь, а отсыпались после работы. Папа пел все эти песни о куполах, об облаках, которые летят как павы – эту я особенно не любила, но потом, слава богу, спел про любовь, а не про смерть в горячих точках. Песню про неудавшуюся любовь − просто гениально. Там женщина звонит своему бывшему, она замужем, но вот звонит, они болтают ни о чём, и потом прощаются. И вроде бы всё. Но ясно, что мужик одинок, а у женщины не всё ладится в семье, но вернуть уже ничего нельзя. Она не может предать семью, но в память о прошлой и, как оказывается, настоящей любви, называет ребёнка именем того мужчины, от лица которого и рассказывается песня.
Классная прослезилась и сказала папе с чувством:
− Спасибо, в молодость вернулась, даже в детство.
А остальные, по-моему, стояли и еле сдерживали ухмылки, эти песни бардов катастрофически устарели, я их еле переношу. А мама так вообще стискивает зубы, когда папа берёт в руки гитару, и сжимает кулаки, но мама молчит.
Папа ещё долго по новой говорил о выпускном вообще и в честности, у него в музыкалке тоже каждый год выпускные в мае, странные типы, преподаватели духовых и народных инструментов, выходят на сцену и торопятся отбарабанить обязательные торжественные идиотские речи. Зато струнные и фортепиано – это цари, это лоск во плоти. И папа такой. Папа всегда прекрасно говорит… если бы он ещё прекрасно зарабатывал, мне не пришлось бы вонять хлорамином и прочими туалетными утёнками…
Наконец, после ещё двух, исполненных дуэтом с классной, нелепых песен в стиле шансон про давидову ногу и про ночь на каблучках, мы распрощались, я перевернула чёрную страницу своей жизни, пережила самую чёрную, так мне тогда казалась, ночь и вошла в новое серое утро.
Сейчас в моём прошлом появилась ночь чернее той − её я пережила тогда после больницы, когда ехала довольная домой, и радовалась гонорару. Я довольная оплатила кредит, но сейчас я признаю: у бабушки есть телевизор, у папы гитара, а у меня – чёрное пятно на совести. На душе скребли кошки, тогда же ночью начались странные видения. Снились кошмары – мне снилась кухня, старая какая-то, обшарпанная, а по ней летала банка и как рыба-пила из мульта пыталась всё заглотить и сожрать. Я поняла, что чувствовал Иуда, когда продал Христа за тридцать серебряников, правда вешаться я не собиралась, у нас и осин-то нет. Антоний был далеко не Христос и даже имя носил католическое, да и я не верю ни в какие религии. Но всё равно было стыдно, ужасно стыдно. Я называла себя всю ночь продажной тварью и только утром, когда вернулась с озера и пошла добирать крыжовник «негус», мне полегчало – у бабушки был день рождения. Телевизор уже стоял в углу, папа с мамой притащили телевизор вдвоём из Москвы и почти восторженно рассказывали, как в электричке контролёры требовали штраф за неоплаченное место багажа – телевизор-то с диагональю восемьдесят пять, но папа сыграл на новой гитаре беспроигрышную песню про последний бой и десантный батальон, весь вагон зааплодировал и контролёры сжалились. А бабушка в свой день рождения, когда телевизор уже работал, спросила подозрительно:
− Ты-то, Антонина, куда ездила вчера на полдня? Подарок-то мне родители привезли.
Я наврала, что смотрела ей кастрюлю из нержавейки с толстым дном, но не хватило денег. И это была не такая уж оголтелая неправда, в ТРЦ рядом с салоном связи торговали кастрюлями бабушкиной мечты.
Глава вторая. В квартире у Антония
В мире есть шанс у тех, кто богат и кто по знакомству, кто сыновья и дочки. Миром правит блат и родственники − так говорит папа. Антоний в общем и целом согласился. Он сказал, что «блат» – старое слово (все слова он разделял на старые и современные, к старым относился с доверием и почти любовью, но сам часто употреблял современные), до сих пор и по-прежнему решают дело связи, знакомства, но способности важнее, чем знакомства.
− Способности нигде не нужны, − сказала я.
Но Антоний привёл в пример себя. Я не могла понять Антония и его отца не могла понять. Странная история, удивительная, уникальная. Почему Староверов не рассказывал Антонию сразу, что он его отец? И мама Антония никогда про Староверова не говорила, даже когда он специально перешёл на работу в школу Антония. Староверов – скользкий тип, у него везде знакомства, везде связи, он додавит и добьёт, сказала я Антонию. С другой стороны – прекрасная работа, сиди и переписывай. Сложные шрифты, гравюры, криптограммы, но тонкой линией всё намечено на принтере – надо просто точно обвести, как в оригинале. Антоний ох как умел писать! Я по сравнению с ним просто дно. Штучная работа, кропотливая, но ведь и оплачивается. Во всяком случае, Староверов обещает. Я просила взять меня к ним в скрипторий хотя бы краски натуральные толочь мешать (они у Староверова на минералах), но Антоний сказал, что там химик готовит краски, а женщинам даже приближаться к скрипторию запрещено.
Когда я зашла к Антонию в квартиру, я просто с катушек съехала, улетела в другой мир. В прихожей, на стене, были приклеены камни. Такие отполированные, отшлифованные. Антоний сказал, что это его прадедушка собирал, привозил из экспедиций, и что озеро в нашем посёлке – искусственное, это его прадедушка сделал. Не сам конечно, был проект. Много было противников, но всё-таки сделали и берега обсадили соснами. Сейчас эти сосны огромные, они страшно качаются на сильном ветру, в соснах малинник, там пасутся отдыхающие и иногда выгуливают коз, − это я рассказала Антонию, он про малинник не знал, а про коз знал.
− Дамба на озере временная. Озеро будет постепенно зарастать, оно уже заболачивается.
Между камнями висели удивительные часы. Антоний объяснил, что часы пятидесятых годов, что они в хрустальной оправе, что к сожалению его друг Дан не смог починить завод, и механизм заменен на электронный, то есть батарейки, а что раньше они заводились. Но тикают по-прежнему. Антоний сказал, что циферблат, зелёный малахитовый, как в Эрмитаже и позолоченные стрелки напоминали ему с детства сказы Бажова. Он долго смотрел на часы, любовался камнями, мы мечтали, как поедем в Петербург. Он включал на особый режим люстру, люстра мерцала и камни мерцали, а часы отражались в зеркале рядом. Я обожала смотреть на эти часы, когда привыкла к Антонию. Я обожала тиканье, тихое-тихое, кошачье.
В кухне я села на табурет. Треугольные табуреты на кухне, сидение треугольное, из какого-то странного материала, не из дерева, и вроде не из камня. Табуреты очень старые о трёх ногах.
− Смотри. Совсем не шатается, − гордился он.
Кухня его, скорее его мамы, тоже необычная. Над столом висели полки, а на них стояли разные хохломские сувениры. Антоний презрительно называл эту полку мещанством. Его мама любила народные промыслы, она и работал в таком колледже, Антоний смеялся, что она там подхватила вирус прикладного искусства. Я прикладное не любила, все эти вазочки и статуэтки, но хохлома мне нравилась. Такая цыганщина, всё золотое, красное и чёрное.
Ещё на кухне были необыкновенные плитки, стены выложены ими. Вроде попадаете в избу, где печь выложена изразцами, Антоний говорил, что маме делали керамику по заказу в мастерской студенты; рельефы изразцовые, копии старинных, он объяснял, какие из каких губерний. К изразцам Антоний относился уважительно, считал, что это сродни геральдике, а значит недалеко и от шрифта. Антоний знал даже египетские иероглифы и санскрит, но сказал, что в школе знал хорошо, пока с ним отец занимался, в институте глаголица, кириллица, латынь и старославянский вытеснили из его бошки все шрифты, кроме устава и его производных. (Кстати, в скриптории, если бы он не артачился, согласился, ему приходилось бы сталкиваться чаще всего с уставом.) Антоний сказал, что все древнерусские памятники ему нравились, он читает по-старославянски и наиз много знает. А я даже «Слово о полку Игореве» не осилила, хотя именно оно досталось мне в тесте после девятого класса.