Антоний ничего на это не ответил. То ли он обиделся, то ли привык. Но я его сразу успокоила: русские сказки обожала.
Он заинтересовался:
− Почему?
− Там все оземь бьются и превращаются кто во что, в основном в волков и птиц. Все оборотни.
− Только поэтому?
− Ну и ещё там много убийств, в смысле жестокие они.
− Ну так фольклор.
Я ничего не поняла, Антоний пояснил:
− Жертвоприношение, традиции, вот и жестокие. Я в детстве не любил, что убивают, я адаптированные читал.
− А я обожала, − сказала я. – Убивали-то плохих.
Антоний необычный и квартира необычная. У моей бабушки везде лежали половички, скатерти − но это в нашем дачном доме. А дом, который остался от соседки, планировали сделать современным. Я рассказала Антонию о своих планах по хай-теку и минимализму, он изменился в лице, он считал, что бюджетный офисный мир пластика – полное фуфло. Я настаивала, я же на дизайне среды, мне лучше знать. Антоний покровительственно улыбался и заявил, что я порчу вкус в своём третьесортном универе, что попса скоро поглотит меня как и остальных, прогрызёт дыру в сознании. Антоний идеально красив. Или почти идеально. Он высокий, не то что я, полтораха. У него большие глаза, русые волосы, ну там правильные черты лица, и глаза. В них посмотришь и всё отдашь. То есть всё материальное и нематериальное. Я просто была поражена, когда он стал со мной разговаривать там на скамейке, понятно что он хотел отдать телефон, возвратить, извиниться. Вообще этот его поступок меня очень настораживал и никогда, даже в самые счастливые минуты, я не забывала о нашем тогдашнем конфликте. Странный был и его друг Дан. Он мне не нравился. Он был айтишник, но и спортсмен. Антоний был нормальный, но немного оплывший жиром. А Дан был подкаченный, в одежде казался худым, но была жара и я видела его в шортах и в майке. Дан был завёрнутый на всей это технике, у него торчали клоками волосы, он был небрит. Он был красив, даже симпатичнее Антония, такая мужская красота, настоящая мужская, но он так смотрел на меня странно, как на ворованную модель телефона или будто я – его девушка. Сейчас везде пялятся. Но на меня как правило посмотрят и отворачиваются безразлично, а некоторые ещё и прищурятся презрительно, особенно девушки в метро или тётки-губошлёпки за рулём, когда я напоказ медленно прогуливаюсь по зебре – пусть сбивают, хоть компенсацию получим и кредит погасим. Я заметила по своим клиентам по уборке: богатые тётки со временем становятся губошлёпками, даже если раньше у них вместо губ была нитка, такая щель для выплёскивания ругательств на люмпенов, вроде меня. Я ответила Антонию насчёт третьесортности моего универа, что меня и без универа многие явно считали третьим сортом. Чем дольше я мыла квартиры, тем больше я убеждалась, что у нас в стране есть господа и слуги. Антоний смеялся, называл меня концептуалкой, он считал, что в жизни всё прекрасно и можно всего добиться. Главное − не сидеть, сложа руки. Он всегда поправлял меня, когда я говорила неправильно, у него это получалось абсолютно не обидно.
В комнатах у Антония были расписаны обои. Разными буквами, шрифтами, буквицами, какими-то иероглифами и геральдикой.
− Это ты всё?
− Да. Обоям лет пять. Я их акриловыми красками пишу и кисточкой специальной. Постепенно, по настроению. Видишь: кусок ещё не расписанный. Будет настроение, можешь что-нибудь ты написать. Архитектурным желательно, не чертёжным.
− Поняла, − и я расписала на обоях цитаты из поэта Василия Уткина, он меня просто спас на ЕГЭ, а посоветовал его читать для экзамена мой непрактичный папа, он нарыл на даче полусгнившую малюсенькую книжку с надписью «библиотека «Огонька», бывает и от моего папы польза.
Антоний был счастлив. Думаю, именно тогда он решил, что мы будем вместе до смерти.
− Раньше были другие обои, те с рождения. Сначала мазюки, потом каракули, всё лучше и лучше – интересные были. Клинопись перерисовывал. Я тебе фото скину старых.
Но фото он не скинул. Я заметила, что Антоний как бы живёт одним днём. Он объяснял это спецификой работы, с которой его из-за меня уволили. Он никогда много не говорил о работе и не обсуждал клиентов, как например любит делать моя бабушка. Она как какой-то буравчик вбуравливается в человека и потом высказывает разные теории насчёт его характера и его прошлой жизни. Антоний – нет. Он обо всех отзывался достаточно хорошо, кроме отца, его он ненавидел всерьёз. Я не могла этого понять. Отец при очень крупных деньгах, при уникальном бизнесе, со связями, раз он старшего сына пристроил главным редактором на самом популярном сайте новостей. Но я вообще новостями и политикой не интересуюсь; пока дедушка был жив, я была в курсе, дедушка всё телевизор смотрел. А бабушка любит сериалы и ток-шоу, я с ней обсуждаю ток-шоу, точнее − поддакиваю. Мама же в свободное время играла на компьютере, она почти геймер, а насчёт новостей отзывалась, что не надо вообще всё это слушать, чтобы не расстраиваться. Папа интересовался новостями, но не всеми, а только по части музыки, культуры и искусств и знал все расценки в телевизионных певческих шоу.
В общем, Старовеверов, видно, имел деньги и вложил их в такую штучную типографию. Антоний рассказывал, что у его отца были какие то связи, какие то постоянные встречи, он мог со всем найти общий язык и расположить к себе.
− Он всё успевал, – Антоний морщился, когда говорил об отце, и всегда почти в прошедшем времени: – Он мало спал, мало ел, и иногда пил коньяк, очень дорогой.
И я не могла понять, у меня в голове не укладывалось: для Антония отец сделал всё, что мог в сложной ситуации, когда у него и жена, и любовница и обе с детьми, предложил такую хорошую работу, создал можно сказать с нуля бизнес.
Антоний любил книги. Он мне так бережно показывал старые книги, листал их аккуратно. Говорил, сколько книга стоит у коллекционеров, рассказывал интересные букинистические анекдоты. Я к своему стыду думала, что никто уже на бумаге не читает, в метро и бабушки сейчас читают с экранов. Антоний на многое мне раскрыл глаза.
Я множество раз повторяла, что не понимаю, почему он отказался, и пусть он хоть сто раз мне объясняет про общение, про команду, про совместные ланчи, корпоративы и летние посиделки с пивом у ТРЦ, и про походы в кино тоже, я всё равно не понимаю. Тем более, что в кино можно сходить всегда, вышел с работы, из скриптория, и пошёл в кино. Но Антоний возражал, что скрипторий нудятина.
− Ты не понимаешь, Тоня, − улыбался он. − Как бы тебе объяснить, − мне очень импонировало что он не бесится, как бабушка или папа, когда я настаиваю на своём, а объясняет всё почти спокойно, чересчур спокойно и доброжелательно. – Я родился не в своё время. Староверов готовил меня для себя, понимаешь?, ему наплевать на меня, я для него инструмент для заработка. Он очень навредил мне. В конце концов, это просто подло. Скрипторий − совсем не так, как ты думаешь: вышел после работы и пошёл фильм смотреть.
− А что тут думать? У тебя талант: сиди и пиши, переписывай. Это же самое главное – реализовать свой талант.
− Я же сто раз тебе говорил. Перепись затягивает, она поглощает тебя. И пока я пишу, переписываю, обвожу, мне ничего не хочется. И ничего не радует, пока не закончу.
− Ты не представляешь, какая это нагрузка на глаза, на руки. Руки болят.
− У меня тоже руки болят и что?
– Обычная жизнь – это счастье. Если бы не конкуренты, никогда бы не вспомнил даже об этих скрипториях.
− Да не конкуренты это. Это он. Твой отец Староверов организовал закупку.