− Начитался о минусах нашей профессии?
Охренеть, пардон муа мой французский, он считает, что руководство рестораном – профессия. Повар – вот профессия, каллиграфия – аналогично, ремонт аппаратуры то же. Филология, например древнерусская, − знание. Педагогика – симбиоз знания и профессии. Торгашество – моё последнее занятие, ну не профессия, но всё-таки мы посредники, мостик между производителем и потребителем. А руководство – ни разу не профессия. Везде начальство навалом. На одного работника семеро с ложкой повсюду. Руководители хреновы, тупые и ограниченные бульдоги, балаболы, вышибалы и прочее. Предпринимательство, я так считаю, ни разу не профессия, ведь ты делаешь не ради идеи, а ради обогащения, попутно обкрадывая тех, кто на тебя работает; я и финансистов за профессию не считаю, вот уж кто барыги, с торгашами даже рядом не стояли, финансовые потоки они, видишь ли контролируют. Профессия – это что-то честное и нужное. Ресторан тоже нужен, и банки нужны, но всё там что называется строится на сверхприбылях и пиаре. Пиар равно обман. Не знаю, как точнее выразить. Даже Староверов со скрипторием не только предприниматель, он заряжен идеей, он маньяк идеи, вот и воплотил. То, что сбыт наладил – не самое важное лично для него. Для него важно именно дело, ну и торговля, как возможность это дело осуществить, у него сначала была идея, а не так: посмотрим-посмотрим, где можно больше урвать. В общем, не люблю я хозяев, они все безрукие и безмозглые. Хваткие, сдачи дают, в порошок сотрут – вот и всё их преимущество перед другими, бульдоги. Я вспомнил сытое лоснящееся лицо Жорыча и ещё раз сказал себе: нет. Нет, нет и нет! Срочно переехать к Тоне, жениться и попробовать поступить в аспирантуру не в своём универе. Не получится – найду работу, не проблема. Или всё-таки остаться у Жорыча? Почему он такой настырный? С другой стороны – знакомый, и Савва – приятель по школе. Ответил уклончиво:
− Я вам не подхожу.
− Почему ты так считаешь, Антоний?
− Я вас подвёл.
− Чем же? – он выказал якобы удивление.
− Ни одного поста за месяц так и не написал.
− Ерунда. Посты появляются. Ты не заметил?
− Заметил, − наврал я. – Но я про своё обещание.
− И как тебе наш новый рерайтер?
− Очень интересно пишет, − снова наврал я.
− Савва как раз с Кипра вернулся. Или с Крита – всё время путаю острова. Савва обрадовался, что я с тобой встретился. Приходи вечером, поговорим втроём. Осень, Антоний, время надежд. – Почему он говорит, что встретился со мной, когда это я сам пришёл в «Мужики» тем трагическим для меня утром?
− Когда зайти? – я решил поболтать с Саввой, узнать, как у него дела, всё-таки сидели за одной партой, решил поблагодарить и отказаться. И уехать в Москву к Тоне.
− Да сейчас и приезжай. Понедельник – это наш с тобой день. Три недели назад встретились, помнишь?
− Конечно, Николай Георгиевич! Еду. – Пусть так, пусть сейчас. Откажусь и всё.
− Да, да! Седлай свой борд, сынок.
«Сынок» − меня передёрнуло от такого обращения. Но надо видеть и знать Жорыча – он такой свойский мужик. Он − лицо заведения. На эмблеме ресторана – его мордатое лицо, схематичное, приукрашенное, но всё-таки.
Пока катил, думал: ого! Савва отдыхает на Крите. На Кипре-то все подряд, а на Крите – впервые слышу. Меня удивляли такие поездки, моя дальняя тётя, любительница турецких курортов, троюродная сестра мамы, умерла от рака – врачи сказали, что под солнцем произошло перерождение, солнце включило какие-то процессы… Ох уж эти поездки к морю. Меня совсем не тянуло никуда. Жир можно и на нашем озере потопить, у нас прекрасное озеро, жаль, что дамба временная. Люди тратят последние деньги на летний отдых, влезают в кредиты… Я удивлялся людям: наверное все, как и я, убегают от себя…
Убегаешь от себя – сказала мне не так давно Тоня. Приблизительно в том же духе выразился и Староверов. Тоня… Я о ней невыносимо скучал, сознание, что она далеко, убивало. Пока ехал до ресторана, решил сегодня же сделать Тоне предложение, и бабушке её позвоню, попрошу руки как старомодный дебил. Я не понимал, почему все парни так боятся этого, ну не все, а девяносто процентов. Наверное, им никогда не попадалась их-тоня. Мне никто не нужен, кроме Тони. Она быстрая, резкая хозяйственная, она цепкая; Тоня работоспособна, открыта к знанию, в отличие, например, от Дана или его Лизы − им хорошо вот так вот изо дня в день однообразно тусить, по выходным фильмец глупый посмотреть, их не убивает, что предыдущий день будет похож на последующий, их это усыпляет. Уеду. Перееду к Тоне. Сбегу.
Мама в Италии подцепила себе жениха. Вечерами напролёт залипала в телефоне, просиживала по два часа за компьютером, читая паблики «Русские в Италии» и так далее. Она записалась в посольство на приём, она собиралась уезжать, бросать работу и меня. Но меня она обещала позже пригласить и постараться, чтобы я осел в Италии вслед за ней – что непросто.
− Ты молодой, − говорила мама. – Тебе легче привыкнуть, начинай учить язык. Я согласился учить язык, итальянский никогда не помешает, латынь я знал. Мама выглядела отлично, она помолодела, расцвела, кроме того она стала покупать себе одежду, чего раньше с ней никогда не случалось. Всю одежду маме покупала бабушка. У нас в посёлке, там где бабулин дом, недалеко − настоящий склад китайской продукции, ну типа оптового интернет-магазина. И бабушка приходила туда, дня через три после того как выгружался фура-рептилоид на 100 тонн, и выбирала маме всё, включая обувь. Высылала маме сначала фото, мама соглашалась или не соглашалась. Таким же макаром одевали все года и меня. Естественно, иногда не попадали в размер, но бабуля так навострилась, что почти всегда попадала. А тут мама сама стала ходить по магазинам. И она абсолютно перестала интересоваться моими делами, её больше интересовала теперь проблема выбора парфюма—как не нарваться на подделку. Выходные мама проводила на даче у бабули и возвращалась всегда в плохом настроении. Мама не знала, что меня уволили с работы, она думала: я до сих пор в отпуске. Я жалел маму и не хотел расстраивать.
Как мама будет без своего колледжа, думал я, она и говорила ещё перед отпуском, что ей всё осточертело, много отчётов, много писанины, никому не нужной, глупой, но требуемой начальством имитации работы, но ей в колледже спокойно и привычно, насколько может быть спокойно среди учащихся и в царстве бесконечных отчётов. Я ходил на отчётные выставки в колледж. Работы год от года становятся слабее, жаловалась мама. Прикладное − всегда праздник и детскость, но уходит из работ индивидуальность, больше повторов, душу вкладывают всё меньше. На последней выставке я слышал разговор преподавателей: то, что лет семь назад было середнячком, крепким середнячком, теперь стало выделяться на фоне остального. С художниками легко. Никакая лапа, как говорится, не сможет сделать из плохой работы хорошую.
− Что ты хочешь, – сказала мама. − Лучших людей вынудили уйти.
− Но мама! Не брали б взяток, не мухлевали бы…
− Да ну, – перебила мама. – Учить-то теперь кто будет? Меня − ты сечёшь? – меня! просят «рисунок» вести. До чего пал уровень?! Я могу считаться теперь неплохим специалистом. Я со своим убогим чертёжным рисунком! – у мамы, как и у меня, рисунок был сухой, у Тони та же проблема − все мы шрифтовики-чертёжники.
− Да ладно, мама, – что я мог ей сказать, я тогда был на стороне фискальных органов. Маму надломило свидетельство в суде, она переживала до сих пор.
Не могу сказать, что я расстраивался по поводу невнимания мамы. Если мама выйдет замуж, Тоня сможет переехать ко мне, и мы с ней сможем гостить в Италии, в единственной стране, где мне теперь хотелось побывать. Многое идёт корнями из тех мест: Византия, Рим, после тёмных веков − первая полная псалтирь, сгоревшая библиотека – лабиринт знаний. Вергилий описал древние итальянские игры, забавы до римского владычества – этрусские всадники скачут по искусственно построенному лабиринту – аналог снежных русских городков. Об этом можно рассказывать бесконечно, лабиринты Вергилия − остатки исчезнувшей цивилизации с древней символикой, одно изображение показывает двух всадников и Луну, подпись – «трое». То есть, Луна – тоже всадник. Староверов говорил, что Луна – Селена – Елена Прекрасная. В Библии всё началось с плода. Луна – тоже плод. Луна похищенная, Луна освобождённая – это похищение Елены, а Парис – лучник. Астральная символика в древних рукописях – это всё Италия. Можно замутить оригинальную работу о связях эпоса со славянскими преданиями северных народов. Следы Троянской войны в России – такие исследования велись и до меня, я продолжу…
Мамин жених − ни больше ни меньше винный магнат, богатый, мечта любой женщины, загорелый и почти не старый. Я не знаю, как они познакомились. Ну не по интернету же? Это останется тайной. Наверняка она ехала в Италию, зная его. Не на пляже ж она с ним познакомилась. Хотя, чем чёрт не шутит. Мама обложилась словарями, брала уроки по скайпу, она постоянно вбивала в электронные переводчики словари, училась печатать на латинской клавиатуре – по полчаса в день. Жених каждый день занимался русским и вечером пытался общаться с ней по-русски. Очень смешно. Он говорил о себе в третьем лице в женском роде: «я пошла», «я сказала», рода ему не давались. Я не представлял, как мама сможет бросить колледж, ей же там спокойно и привычно, насколько может быть спокойно среди учащихся и в царстве бесконечных отчётов. Но я торжествовал – мама наконец утрёт нос Староверову. Будет ему пощёчина. Я знал, что Староверов не то чтобы любит (любить он не может в принципе), но восхищается мамой. Не раз и не два я замечал в Москве, что Староверов приходит из дома не в духе, за разговорами со мной расслабляется, постепенно отходит от плохого настроения. Он и скрипторий задумал, чтобы смыться из своей официальной семьи – жена держала его в железных тисках. Я дико ненавидел теперь сводного брата. Тоня уверена, что он статейку накропал по просьбе отца. Я же всё-таки склонялся к проискам конкурентов и к роковому стечению обстоятельств. Тоня непредвиденно шлёпнулась в обморок, это просчитать было невозможно. Вдруг и брат Владимир случайно пропустил статью. Под псевдонимом Штукаря работало несколько человек – те журналисты, кому он доверял. Вдруг не он написал статью и не просмотрел её перед публикацией – я наблюдал на практике такие ситуации. Но если бы он сделал это не специально, то извинился бы, приехал, как мой начальник Баскервиль, просто по-человечески… Опровержения публиковать – не в его правилах, новости – вещь сиюминутная, проходящая, прочитали и забыли. Я ему доверял, вот это самое обидное. Мы в переписке до всех этих событий дружили, легко общались, он ни словом не обмолвился о моём конфликте со Староверовым. Так же ведут себя мошенники: втираются в доверие, а потом кидают. Вообще, думал я теперь, они оба какие-то маньяки, и Староверов, и его сынок. Я припоминал теперь, что Владимир, на полном серьёзе хотел открыть тату-салон и даже предлагал мне место кольщика. Я всего-то заметил ему насчёт его тату, он спросил – я ответил: шрифты у тебя на предплечье корявые, иероглифы ни один японец и не разберёт, неверные они. За такие бешеные деньги кольщик выдаёт такую халтуру, и не стыдно. Владимир расстроился, но заявил, что стыд – категория не нашей эпохи. Владимир рассказывал, как они ругались раньше со Староверовым, пока он не уехал директором в Мирошев, говорил, что не оправдал ожиданий Староверова. Староверов никогда не скрывал − я стал как бы заложником ожиданий, его последней надеждой и лебединою песнью. Тоня говорила, что мой сыновний долг согласиться на просьбу Староверова: «Уверена, он относился к тебе внимательнее, чем к брату». Общаясь с Тоней, я изменился к Староверову: несмотря на нашу ссору и совсем уж некрасивое расставание, я по нему частенько скучал. Я вспоминал то время, когда приходил к нему на факультатив, когда всё было просто и понятно и он казался просто строгим директором, поддерживал ненавязчиво. Когда мама уедет, с кем я-то останусь? А бабушка? На кого останется она, старая и несчастная. Я завидовал Тоне: у неё просто потрясные отношения с бабушкой, и она с ней на даче постоянно, не то, что я…
Савву я узнал с трудом. Савва Петровичев стал какой-то одержимый, на нерве такой. Суетливую черту умело скрывал, но проскальзывало что-то острое и в то же время непроницаемое во взгляде, что-то его занимало больше нашего с ним разговора, о чём-то он постоянно думал, гонял в мозговых извилинах. То есть внешне он был узнаваем, как и в школе идеально подстрижен, в идеальном костюме, но он, во-первых, стал сантиметров на десять выше, то есть выше меня стал. Вместо приветствия сразу сказал (видно, достали его возгласами по поводу его роста):
− Спортом в академии занялся, алтиматом, вот и подрос, − и улыбнулся такой неловкой обманной улыбкой, которой он ставил в неудобное положение учителей: им тяжело было ставить ученику с такой стеснительной улыбкой двойку.