− Выпала слегка в осадок. «Да: как интересно», а рожа у самой покраснела. Рот натянутый. Улыбка приклеенная, как у самого слащавого в мире аниматора. «Дедушка работает в институте, и бездельникам, которые чертежи покупают, зачёт не ставит. Никогда! Они к нам на дом приходят пересдавать. А ещё он в совете ветеранов, председатель». «Так он у тебя ветеран!» − лицемерие энд радость. «Да что вы. Он в войну грудным был. Он не ветеран. Он их председатель. Смотрели «Приключения Принца Флоризеля?» Психолог неопределённо кивнула, и я поняла, что она не смотрела. «Помните: там был председатель?» «Помню, − закивала она, – тоже к… коммунист?» − она споткнулась на этом ненавистном слове. «Нет. Чо вы. Это же про принца! Принцы не бывают коммунистами». Глаза психолога стали расширяться: «Значит, ты любишь дедушку?» − «И бабушку». − «И маму с папой?» − «Мама с папой на работе. Я с ними только по выходным. Знаете же, какая сейчас нагрузка в музыкальной школе. Много уроков. По ведомости расписывается папа за одну сумму, по факту получает другую. Хорошо, мама у меня на оборонном предприятии. Она делает страшные вещи», − как сейчас помню, я подняла руки с растопыренными пальцами и сказала психологу: «У-уу!» «А при чём тут музыкальная школа?» − «Так папа там на гитаре бренчит, на балалайке-бас, на домре и на прочих струнных, у одной девочки арфа-половинка, представляете? Ей родители купили на свои, представляете? Вы знаете, сколько арфа стоит? А половинка?» «Да. Да», − засуетилась психолог. «Почему-то некоторые особо одарённые думают, что половинка арфы, половинка скрипки – это значит инструмент распилили. А есть ещё четвертушка для юных дарований… Вы смотрели фильм «Репетиция оркестра»?» Она перебила: «Мы Тоня ещё с тобой встретимся. В следующий раз…» «Отметим знакомство?» – взрослой шуткой я её убила наповал. Зимой она меня не вызывала, а весной…
− Во время весеннего обострения?
− Вот верно. Весной разложила передо мной какие-то тупые шарики, цветные кубики и плоские выпиленные фигурки и начала просить сложить из них узор. «Какой узор?» «Что-нибудь красивое, − улыбнулась она.—Представь, что ты на поле, лето, шумит трава…» Я представила поле на даче и сложила. Психолог испугалась: «Что это чёрное такое?» «Столбы высоковольтной линии. Коршун в голубом небе парит. Высматривает добычу». Психолог, как твой отец, когда ему что-то не нравится, надела на себя каменную маску. «Вы, − сказала я ей, − как Фантомас. У вас то улыбка, то камень вместо лица». «Не вежливо, Тоня. А скажи: кто такой Фантомас?» Боже! Она ничего не знала. Мы с дедушкой обожали фильмы про Фантомаса. У нас на даче до сих пор диски лежат. «Это такой человек. Зло во плоти. Как и председатель». «Какой председатель? − психолог начала судорожно листать записную книжку. «Вы что: так и не посмотрели приключения принца Флоризеля?» «Флори – что?» И тут я разозлилась. Явно психолог включила дурочку. Равнодушная красивая молодая, меняющая маски. Мне стало жарко, запылало лицо. Что-то щёлкнуло, то ли в коленке, то ли в голове, и я увидела перед собой старуху: сгорбленную, скособоченную, скочевряженную, как в фильме про карлика-носа, но без носа. Она шамкала ртом и гладила распухшие в костяшках морщинистые пальцы, руки в венозных узлах. Она сидела передо мной на стуле и скалилась беззубой улыбкой. Я узнала стул…
Антоний рассмеялся…
− Тебе смешно?
− Да очень.
− Совсем тю-тю?
− Ну правда. Смешно.
− Когда я увидела тебя монахом, я также разозлилась. И это не смешно. Я начала издалека, чтобы ты всё понял.
− Что понял?
− Я точно знаю, кто из моего класса доживёт до старости, а кто нет. Хочешь, поспорим на что хочешь. Я тебе напишу список, а лет через тридцать проверим. Но меня надо разозлить.
− Тоня. Это несерьёзно.
− Это серьёзнее, чем ты думаешь Антоний. Я вижу людей в старости. Надеюсь, ты никому об этом не расскажешь. В честь моей любви.
Он обнял меня. Он не хотел знать, он оттягивал этот момент. Я отстранилась.
− Антоний! В сотый раз долдоню: я видела тебя монахом, худым, с бородёнкой, с такими вот скулами, − я ущипнула его за щёки – он испуганно вздрогнул.
− Тоня!
− Да. Я видела тебя монахом, с пером и рюмкой с краской. С современной ручкой-пером.
− Стол или конторка?
− Ты не веришь… − Я поняла: бесполезно предупреждать и убеждать, он сделает по-своему и кажется он стал меня опасаться. Я обняла его, взяла за руки: − Руки ледяные, Антон!
От тёплого августа не осталось и следа, от самого счастливого месяца в моей жизни; скоро, очень скоро я уеду от первой любви в осень. Он мёрз в своей рубашке, когда провожал меня.
− Обратно на скейте прокачусь, согреюсь.
От тёплого августа не осталось и следа, от самого счастливого месяца в моей жизни; скоро, очень скоро я уеду от первой любви в осень.
Глава четвёртая. Осень-зима
Сначала мы часто переписывались, реже голосовыми, ещё реже перезванивались. У меня много разных дел, надо дожать кредит. Уборка осенью всегда тяжелая, люди всё лето не убирались, везде грязь, пыль, по углам на потолках паутина. И это в городских квартирах! А ещё учёба. Антоний работал менеджером в ресторане два через два. Сначала описывал всё подробно, как что, что и как. А потом всё реже и реже писал. В ноябре он перестал звонить, звонила иногда я. Я поделилась радостью – мы, наконец, выплатили кредит. Но почувствовала: он не рад, ему всё равно. По привычке я продолжала убираться, глупо лишаться постоянных клиентов. В принципе, на дачу по-прежнему нужны были деньги – теперь бабушка собиралась ставить новый дом, дача – это бесконечная история с вложением денег, но тут хотя бы по желанию, нет этой кабалы с ипотекой. Я ложусь спать обычно в двенадцать, у Антония в это время самый разгар работы. В будние дни, он писал, посетителей мало, могло и не быть совсем. Я стала звонить ему в будни. Не отвечал. Но я настырная. Я хотела услышать его голос, а не голосовые. Дозвонилась. Разговор не задался, не клеился совсем. Я сказала ему: я волнуюсь, как ты. Он ответил: да всё нормально, всё как всегда. Вроде бы ему неудобно говорить, но почему-то сказать мне об этом он не хотел. Больше я не звонила, и он не звонил. Потом он перестал отвечать на голосовые, отвечал в переписке. К новому году и переписка заглохла. Он даже не поздравил меня с наступающим. Я ему написала. Но он не ответил. Это что-нибудь да значило. Я успокаивала себя − много работы под эн-гэ. У меня перед новым годом тоже много работы, а ещё зачёты не за горами, надо было готовиться. Я думала: ну зашивается, там у них сцена, выступления, он мучился с этими артистами и аниматорами, они все чсв-шные. Но вот позади старый новый год. Я сдала зачёты, некоторые на тройки, экзамены тоже на «уд», и меня сняли со стипендии, теперь это было не принципиально, но всё равно я расстроилась. Со старым новым годом я его снова поздравила сама. Написала длинное письмо, как прошла зачётная неделя, как прошла сессия, поныла, что без степухи – он прочитал и не ответил.
Я припомнила наши с бабушкой разговоры, когда я приезжала вся такая нереально счастливая. Дня не проходило, чтобы бабушка не обозвала меня разными нехорошими словами. Но я не обижалась. Бабушка волновалась за меня. Она так и сказала однажды, когда я приехала совсем неприлично счастливая и даже не подумала закрыть на ночь парники, а просто села на лавке перед грунтовыми огурцами и стала смотреть на огурцы.
− Не особенно расстраивайся, когда он тебя бросит.
− И когда он меня бросит? – Мне тогда было смешно: Антоний меня никогда не бросит!
− Не бросит, а охладеет.
− Он не охладеет, бабушка. Ты не представляешь, что это за парень.
− Ну телефон он у тебя скоммуниздил.