Касьяныч ничего не ответил, а только шумно вздохнул и опять включил станок.
Папа подождал еще немного, но видя, что Касьяныч больше говорить не собирается, подмигнул мне, улыбнулся я ушел.
Минут десять или пятнадцать Касьяныч работал молча. Одни только раз он обернулся, посмотрел на меня с каким-то грустным сожалением и опять вздохнул.
Немного осмелев, я стал ходить по мастерской. Она была совсем маленькая. Кроме двух фрезерных, здесь был еще новый красивый токарный станок. Я долго рассматривал всякие рычаги, кнопки и рукоятки, пытался сообразить, что тут для чего и как этот станок работает. Когда мне это надоело и я вернулся к Касьянычу, он сидел на верстаке и закусывал. Он ел бутерброд с ветчинно-рубленой колбасой и смотрел на меня все тем же презрительным взглядом.
— Что вы на меня так смотрите? — сказал я.
— Как?
— Не знаю.
— Не знаю… — повторил за мной Касьяныч без всякого выражения. Не спеша, с удовольствием он доел свой бутерброд, вытер губы чистым клочком пакли и только после этого сказал: — Жила твой отец. Скупердяй. Так и дрожит, как бы кто лишнюю десятку не заработал. Хитрющий.
Я был рад, что Касьяныч, как мне показалось, разговорился, и сказал первое, что пришло в голову:
— А вы его перехитрите.
— Как же, — сказал Касьяныч, — перехитришь. Он сам у станка собаку съел. Все винты знает. И два лишних.
— А скажите, он мог бы делать вот то, что вы?
Но на этом разговорчивость Касьяныча кончилась. Наигрывая одними губами какую-то странную, неуловимую музыку, он пошел на свое рабочее место, включил станок и тут же начисто забыл о моем существовании.
Я стал смотреть, как он работает. Честно говоря, мне было непонятно, почему папа считает его таким большим специалистом. Двигался Касьяныч медленно, фреза у него крутилась медленно. Готовую деталь он не отбрасывал в кучу ловким жестом, а не спеша осматривал, ощупывал, подчищал что-то на ней напильником, после чего прятал в тумбочку.
— Я уже почти освободился, — сказал папа, — можем еще в кино сходить.
На папин приход Касьяныч не обратил внимания. Казалось, он его даже не заметил. Но когда мы собрались уходить и стали прощаться, Касьяныч сказал:
— Ну-ка становись на тот станок.
— Это зачем? — сказал папа.
— Хочу поднять у сына твой авторитет. Он тут все допытывался…
— Ах, вон оно что, — сказал папа, снимая пальто, — только ты мне фрезу поставь, а то я запачкаюсь.
— Запачкаюсь… — Касьяныч порылся в тумбочке, нашел и поставил фрезу, зажал в тиски заготовку. — Ну, поехали, — сказал он, — кто кого. Соревнование.
Темп Касьяныча нисколько не изменился. Он двигался все так же не спеша. Что же касается папы, то у него все прямо горело в руках. Однако когда Касьяныч опиливал уже вторую деталь, папа только кончал первую.
— Нет в тебе совести, — сказал он, — ради такого случая мог бы и поддаться.
Касьяныч улыбнулся.
В Доме офицеров шла вторая серия «Трех мушкетеров». Мы с папой еще не смотрели первую, но все-таки решили пойти.
Фильм цветной, широкоэкранный. Мне было интересно, а папа все время ерзал на стуле и наконец сказал:
— Ну ладно. Ты сиди, а я пойду посмотрю, как на бильярде играют. Кончится фильм — зайдешь за мной.
Папа ушел, рядом со мной освободилось место, и туда пересел какой-то человек. В темноте я не разглядел, кто это, и поэтому очень удивился, когда он толкнул меня в бок и сказал:
— Здорово, крестник!
— Не толкайтесь, — сказал я.