— Вот так-то и так-то, — отвечал папа, почти не задумываясь. — Сделайте это так. А это вот так. Через полтора часа, пожалуйста, доложите.
Мне нравился папа в новой для меня роли, но мне не нравился тон, которым он разговаривал с людьми. Я сказал ему об этом.
— А как, по-твоему, нужно разговаривать?
— Не знаю. Но, по-моему, если бы вместо «через полтора часа» ты бы сказал «часика через полтора», уже было бы приятней.
— Глупости, — сказал папа, — «часика полтора» — это годится для воскресенья. На работе все должно быть четко. Если бы я ему сказал так, как ты предлагаешь, он бы мог мне позвонить через час, через полтора и через два часа тоже. А так я точно знаю, что он позвонит ровно через полтора часа, и внутренне буду готов. Ему не нужно будет еще раз напоминать все, что он тут говорил. Мне не нужно будет рыться в памяти, вспоминая, что я ему собирался посоветовать. Таким образом, мы отнимем друг у друга минимум времени. Понимаешь? Вот ведь в чем корректность рабочих отношений, а не в том, чтобы каждый раз любезно расшаркиваться и говорить «голубчик».
— Здравствуйте, Евгений Эдуардович. Сынка приобщаете?
Вошел тот самый парень в зеленом комбинезоне, который так расстроил дядю Федю.
— Да вот не знаю, что с ним делать, — сказал папа. — Что-то он не очень приобщается.
— Это естественно, — сказал парень, — он ведь ни с кем не знаком. Разрешите представиться. Миша!
Он протянул руку.
Я тоже протянул ему руку:
— Родион.
Пока папа разговаривал по телефону и выяснял что-то с людьми в черных замасленных ватниках, парень сидел рядом со мной и рассматривал подшивку «Крокодила», которую выхватил у меня из-под самого носа.
— У нас очень интересно, — говорил он, слюнявя палец и перелистывая страницу. — Вот, скажем, моя работа. Люди. Через мои руки проходят сотни людей. Я знаю всех. Передовики, лодыри, полова. С кем ты захочешь, с тем я тебя и познакомлю. Евгений Эдуардович, а что, если я его отведу к Касьянычу?
— Это неплохо, — сказал папа. — Только я бы хотел его отвести сам. У меня, кстати и дело есть в мастерской.
— Ну как хотите. Как хотите.
Парень посидел еще немного и ушел.
— Н-да! — сказал папа. — Мысль действительно недурная. Сейчас я тебя отведу к одному человеку. По-моему, это самый талантливый металлист из всех, с которыми мне доводилось работать.
Папа позвонил еще по телефону. Поуговаривал какого-то высокого старика, который отказывался выдавать инструменты «лишь бы кому», и мы, наконец, пошли.
Мы прошли через термический цех, было очень жарко, горели печи, и рабочие каждую секунду выхватывали из них раскаленные железки и бросали в большие, рядом стоящие посудины. В воздухе пахло горелым машинным маслом и еще чем-то.
Потом мы прошли мимо целого ряда больших и маленьких прессов, мимо какого-то сооружения, похожего на поезд, состоящий из одних паровозов, прошли по светлому, просторному цеху, заполненному самыми разными станками, и наконец очутились в маленькой мастерской. Здесь стояло всего три станка и большой новый слесарный верстак.
Работал только один станок, я уже знал — фрезерный. Другой, почти такой же, но поновее, стоял чуть поодаль.
— Привет, Касьяныч. Пускай сын тут у тебя побудет. Не возражаешь?
Невысокого роста, очень широкоплечий, почти квадратный, Касьяныч выглядел щеголем. На нем были новые лыжные брюки, серый бумажный свитер и начищенные до блеска огромные лыжные ботинки. Дерматиновый фартук с голубыми тесемками был ярко-красный.
На папины слова Касьяныч ничего не ответил. Даже не обернулся. Не спеша орудуя двумя рукоятками, он вырезал на небольшом железном бруске какой-то сложный узор. Только минуты через три, когда фреза дошла до определенной метки, он вдруг выключил станок и сказал:
— Ты что же это, Эдуардыч? Где семнадцатая деталь?
— Как будто ты не знаешь, — сказал папа.
Касьяныч опять долго молчал.
— А я? Мне ж тоже нужно заработать на молочишко.
— Не беспокойся, заработаешь, — сказал папа. — Так можно у тебя оставить сына?