Не знаю, как это произошло, но наши руки оказались одна в другой. И мира не стало. Ничего не стало. Навсегда. Навечно.
«Дети, дети, — неслось у меня в голове. — Внуки, правнуки! Вот уж кого папа будет любить. Они такие маленькие, такие беззащитные! Не доживет? Это кто же не доживет, папа? А вот фиг вам! А вот это видали! Уж кто-кто, а он доживет точно. И все доживут. Все! Понятно?!»
Я зачем-то вскочил и опять сел. Оказывается, все это время внутри меня шла какая-то странная работа: с одной стороны, я понимал, что все это — полная чепуха, а с другой — примерялся, как это я с ней проживу всю жизнь. Всю жизнь — от и до! Ни с кем, никогда, даже на одну четверть ничего не выходило, А с ней вышло. С ней все сложилось так, что лучше не бывает. И в театре я себя с ней представил, и зачем-то на старом благовещенском кладбище. И еще где-то. А вот она в цех ко мне зашла. Все смотрели на нас с белой завистью и были премного довольны. Про папу я уже не говорю. Он просто рыдал от счастья. А ведь он хотел. Хотел же, или нет? Про внука что-то… Дескать, вы пойдете учиться, а я…
— Иванка, ты сколько классов кончила?
— Семь. Восемь почти. — Она смутилась. — Но ты не думай, я сама себя кормлю. Не всякий музыкальное училище окончил, как я. Раньше в детсадике таких маленьких-маленьких учила. А потом дома у них там. — Она махнула куда-то в сторону Болгарии. — Вот без вещей еду, А я с ними поругалась. Даже не поругалась, а обиделась. Вот так дверь открыла и ушла от них, в чем есть. Они за мной по улице с чемоданом бежали. Жалко, конечно. Там знаешь сколько всего было!
— Плюнь! В свое время поедем, заберем, — сказал я.
— Ага! — сказала она. — Но у меня деньги есть. Я в Москве кой-чего немного куплю. А то ведь соседи засмеют. И мама плакать будет. Она как узнает что про меня или увидит, что я опять опростоволосилась, так плачет. — Иванка захлюпала носом. — Я ее люблю. Она хорошая…
— Хорошая, хорошая! — Своим носовым платком осторожно я промокнул ей лицо. — Но ты лучше. Ты… Ты даже не знаешь, какая ты! И все у нас будет прекрасно. Не хорошо, а именно прекрасно. Ты понимаешь? Понятно я говорю?
— Ага! Но это у тебя прекрасно. Ты уже приехал. А мне, если оставаться по магазинам, еще ночевку где-то надо найти. — И опять ее что-то рассмешило. — Хорошо, что я закаленная, верно ведь? — сказала она, отсмеявшись. — Я и в подъезде где-нибудь могу. И на вокзале. На вокзале иной раз так интересно по ночам.
— На каком еще вокзале?
— Ну, на вокзале.
— Дура! — взревел я. — Дура ненормальная! Ты что, до сих пор ничего не поняла? Вот ключ. Ключ от квартиры. Он твой. Твои и мой. Ясно теперь или нет? Завтра же, прямо с утра, даем твоей маме телеграмму и сразу…
— В ГУМ! Лучше всего в ГУМ!
— В загс! Да проснись! Проснись ты наконец. Завтра прямо с утра мы идем в загс и пишем заявление. Ручки у нас уже есть. Ну-ка, где они — эти твои стержни? Слушай, а может ты?.. — У меня прямо все похолодело. — А может, ты не согласна? Я разбежался, как дурак. Ни о чем даже не спросил по-человечески…
— Да что ты! Что ты! Ты такой хороший, — сказала она.
И опять наши руки нашли друг друга…
Я вдруг понял, что это толкается у меня внутри. Это было сердце. Огромное, нахальное, переполненное, оно прямо раскачивало меня. «Сердце, тебе не хочется покоя? Что это с тобой? Ну, понравилась мне женщина. Ну и что?» — «Дурья башка! — сказало сердце. — Разве это женщина? Это твоя вторая половина. Неужели не ясно? Вот, вот же ее рука, ощути, прочувствуй!»
И я приложил Иванкину ладошку к своей груди. Она мягко отняла ее.
— Неудобно, — послышался ее шепот. — Смотрят же!
— Что? — Я поднял голову.
Прямо перед нами стояла высокая красивая стюардесса.
— Я вам третий раз повторяю, — сказала она, — сейчас будем кушать. Пусть девушка пересядет на свое место и приготовит столик.
— Готово, готово! У нее уже все готово, — сказал я. — С вашего позволения, мы будем здесь. Из одной кастрюльки.
— Из какой кастрюльки?
Иванка засмеялась. Этого красавица выдержать уже не могла.
— Девушка! — прошипела она. — Или вы сейчас же сядете на свое место, или я буду вынуждена…
— Что? Что вы будете вынуждены? — взвился я. — Высадить нас из самолета? Да пожалуйста! Нам не привыкать. Мы по тучам пойдем. Прямо вот так по тучам и пойдем домой. Господи, да неужели же не видно! Это Иванка Муромцева — моя жена. Жена, супруга! Вам этого достаточно?
— А вы не повышайте голос, молодой человек. Мы здесь много всего видим. А ты давай на свое место. Жена…
— Граждане! Товарищи! — завопил я. — Да что же это происходит? Это же моя законная, моя единственная! — Соседи повернули к нам головы. — Я могу показать паспорта! Иванка, где наши паспорта?
И тут к нам подошла еще одна стюардесса.