— Стой! Стой! Да стой же ты!
Она шла, не обращая внимания. Уже у перехода на другую линию я догнал ее и схватил за плечо.
— Ты что, ненормальный? Сумасшедший какой-то!
Это была не Иванка.
— Простите, — сказал я.
…Вот и час прошел. И второй. Как во сне, я ходил по этажам ГУМа, бежал то за одной коричневой сумкой, то за другой.
Какая-то сухонькая старушка сжалилась надо мной. В синем халате — наверное, здесь работает.
— Как зовут? — спросила она. — Хорошо! Идите к фонтану, сейчас ее вызовут по радио. И не надо переживать. В наши дни девушки не теряются.
Но и радио не помогло. Я давно уже понял, что искать бесполезно. Одна за другой всплывали какие-то мелочи. Вот она говорит: «Я думала, ты пошутил…» Суббота, воскресенье… Впала в тоску. И сумка эта. Как я уговаривал ее оставить эту сумку там, у Стаса!..
…Какая пустая квартира. И какая чужая. Словно в не жил я здесь никогда. Что делать? Что же мне делать?
Я пошел на кухню, открыл раковину. И не торопясь, тщательно, стал мыть посуду.
Вдруг где-то на лестнице послышались шаги. Натыкаясь на стулья, на собственные ноги, я кинулся на лестничную площадку. Громко топоча, по затемненному пролету поднимался верхний сосед.
— С приездом, — сказал он. — Ну что, затопил я вас вчера? Вы уж извините, у меня под ванну немного течет.
— Ага. Да, — сказал я. — Спасибо. Большое вам спасибо!
Он, наверное, решил, что я навеселе.
— Гуляете? — кивнул на приоткрытую дверь.
— Немного. Я почту пошел посмотреть.
— Дело! А то глянул на ваш ящик — там уже совать некуда.
За ключом возвращаться не хотелось. Я дернул дверку почтового ящика, она с треском открылась. Где-то должны были быть письма от Стеши. Их не было. А-а, какая разница…
В Стешиной комнате я наступил на что-то круглое в чуть не грохнулся вместе с охапкой газет.
Оказывается, наступил я на Иванкин стержень от ручки. Да, вот и все, что мне от нее осталось. Подлая! Какая подлая! А я орал, как сумасшедший: ах, я тебя нашел, ах, обрел! Выиграл по трамвайному билету…
На Иванкино письмо я наткнулся совершенно случайно. Просто так, механически, вынул из карандашницы свернутые в трубку листы и увидел, что они сплошь исписаны мелким, почти бисерным почерком.
Дальше шла полная чепуха. Что-то там произошло в ее жизни. Не знаю, что: из письма понять было невозможно. Если бы я узнал про «это», я бы ее выгнал, писала она. Она плохая, плохая… Сначала в самолете она думала, что я хочу ее закадрить при помощи шуток о женитьбе. Но потом, когда поняла, что я не шучу, она подумала про «это»…
Господи, да какая мне разница — «то» или «это»? Ведь я ее встретил со всем, что в ней было, что случилось! Может, как раз «это» и сделало ее такой, как она есть!
Теперь-то я уж точно понимал: вот это и был мой случай. Может быть, единственный…
Погоди, а куда она собиралась уезжать? В какой-то город на «К». Клин? Калинин? А может, Кострома? Калуга?
— Ну, куда еще?
— Давай на Курский.
Курский вокзал почему-то вселял в меня надежду. Я был уверен, что Иванка там. Вот я вхожу, вот иду вдоль скамеек, а она лежит, прикорнула. Холодно ей…
Но и на Курском ее не было.