До ментовки я даже не дотронулся. Как-то незаметно, рюмка за рюмкой, он выпил ее сам.
— Пропащий я человек! — сказал он наконец. — Вот даже жениться… Ну куда я жену приведу? Или Стешу куда дену? Знаешь, когда Стеше исполнилось восемнадцать лет, она сказала, что или покончит с собой, или чтобы я отдал ее в дом инвалидов. А для меня это было одно и то же, Я сказал, что если она умрет, и тоже.
— Это правда?
— Нет, наверно. Но как бы я стал жить без нее, не представляю. Весь ужас в том, что я очень привязчивый. Я уж берегу себя от этого. Вот до тебя был парень, который присел. Дрянь и дрянь, пробу негде ставить. И Стешка его не переносила. А когда его взяли, я прямо места себе не находил…
— Наверное, он очень хорошо к тебе относился?
— Чепуха! — Стас махнул рукой. — Ко мне все хорошо относятся.
— Да? Почему ты так думаешь?
Он удивился:
— А как же еще? Люди ведь говорят.
— А под словами или за слонами ты никогда ничего не видишь? Ведь бывает, человек говорит одно, а думает другое. Или чувствует совсем другое.
— Какое другое?
— Ну вот, например, кто-нибудь говорит тебе: «Ну и кретин же ты, Стас! Ну и дубина!» А ты ему в рыло, да?
— Да!
— А если этими словами он хотел тебе объясниться в любви? Не нашел других. Или ему стыдно так прямо выкладывать свои чувства?
— Хм! — Стас вдруг просиял. — Стешка так мне говорит иногда. Для меня это лучший праздник. Это значит, у нее на душе хорошо. Но ее я понимаю. Она человек больной. И столько лет. У нее там внутри все до того истончилось! Каждое чувство, как струнка, дрожит. Ей все можно простить.
— Да что ж тут прощать, чудак ты, ей-богу. — Я хотел сказать «дурак», но воздержался. — И почему это Стеше можно, а другим нельзя? Положим, у нее от болезни каждое чувство дрожит. Но ведь есть люди и здоровые, а у них то же самое.
— От болтовни это, — сказал Стас. — Вот так разведете треп, раскачаете себя… Работать, работать надо, дорогой! Тогда будет все в норме. И никаких дрожаний. Ведь люди же, а не мартышки. Вот язык — на что он человеку дан? Кто-то сказал, — чтобы скрывать мысли. Но это ведь хохма. И не самого высшего класса. Нет уж, если я кретин, так и скажи — кретин. Я ведь не вижу себя со стороны, а другой видит. Что я понимаю: похвалил он меня — значит, я сделал хорошее. Обложил он меня — значит, сделал плохое. Ты пойми, я сейчас не только о тебе говорю. И даже вовсе не о тебе. Меня Катя интересует. Иногда я ее так понимаю, уж так понимаю. Всю — от и до. А иногда — ну прямо хоть убей! Вот вчера, скажем, говорит мне: «Пришла к выводу, что я тебя не люблю. Но в наших отношениях это ничего не меняет. И вот ту нашу идею мы все-таки осуществим». Я же понимаю, что это все говорильня, а завожусь. Ну посуди сам, как она меня может не любить! Только не надо, не надо лыбиться — ничего тут смешного нет. Вот ты смотри — при муже, при живом муже она была от меня беременна. Да какая женщина пойдет на это без того, чтобы… Ну, выкидыш. Не убереглась. Плакали мы оба. Помню, сидим в ресторане и ревем, как две белуги. Вот тут у нас и возникла эта идея. Я сына хочу. Очень хочу. Мог бы просто взять, как другие. Стеша — за, я с ней говорил об этом. Но ведь хочется своего. Всякому хочется. И вот мы с Катей решили, если опять случится, — создаем видимость, что она больная. Я ее увожу куда-то. Там она рожает, кормит какое-то время. А потом я беру парня к себе.
— А закон? А записи там разные в книгах?
— Чудак, — сказал Стас. — В книгах пишут люди. Эх! Ты этого не понимаешь. И вот, представь себе, пять лет проходит. Десять. Я, Стеша, парнишка бегает… Да, да! Войдите! — вдруг крикнул он.
Я даже не слышал, что в дверь стучали.
Вошла Катя. Лицо у нее было мятое, глаза заплаканные.
— Родя, вы мне очень нужны, — сказала она, — я вас прошу, зайдите ко мне на одну только минуту.
В своей комнате Катя сразу же стала всхлипывать. Но я уже вошел в штопор, и мне было наплевать.
— Ну, в чем дело? Я вас слушаю!
— А почему вы, собственно, так ко мне? — И она зарыдала.
— Я вас слушаю! — опять сказал я.
— Ах, вот вы как! Ну хорошо, я вам скажу в двух словах. Все равно ведь сказать некому. Поймите, поймите меня, я очень люблю Стасика…
— Стаса!
— Что?
— Стаса! — рявкнул я. — Стасиком он был в детство. Завтра! Завтра же мы уезжаем в Москву. Все! Конец,! Можете собирать, манатки! И имейте в виду, он мой друг, мой брат! Да, да, и я не потерплю, не позволю!.. Короче говоря, еще один Владик — и я вам просто голову отвинчу! Я понятно излагаю свою мысль или есть вопросы?