— Ну-ка, подойди сюда, — сказала Катя. — А что? Очень даже может пригодиться. — И она пальцем потрогала бабочку. — Не забудь взять ее с собой в Болгарию.
Стас кивнул и спросил:
— Что будешь пить?
— Покрепче. Можно коньяку. И поэту коньяку. А то я тут его в такое смущение ввела, что он до конца вечера в себя не придет. Или придете? — Она засмеялась.
— Приду. Я смущаюсь сильно, но не глубоко. За ваше здоровье.
— За здоровье — надоело. За счастье!
— За счастье! — И мы все трое чокнулись.
В ту ночь я так и не уснул.
Раскладушка подо мной скрипела, спальный мешок был душный… Я выключил масляный радиатор, побродил по гаражу. Почитать что-нибудь? Наверняка здесь у Стаса завалялась какая-нибудь книга.
Так… здесь нет. И здесь нет. А здесь просто замок.
Катя! Гм…
Интересно, понравился я ей или нет? И на кой черт ей нужно было смущать меня? Из-за этого я перезабыл все свои домашние заботы, плохо сработал на Стаса. А может, это у нее профессиональное? Она, оказывается, психиатр. Любопытно было бы поговорить с ней про лоботомию.
Вообще-то Жора когда-то учил меня: «На профессиональные темы за столом беседовать можно. И нужно. Но нельзя быть лентяем. Надо работать. Надо стараться облекать свои слова в специфическую застольную форму».
В гараже светло, тепло, тихо. Я подергал одну дверцу, другую. Ага, вот незапертая тумбочка. Письма какие-то, альбомы. Фотографии выцвели, пожелтели. Лица, пейзажи, сценки…
Я перелистывал картонные страницы и мысленно беседовал с Жорой. «Ах, друг мои, — говорил я. — Застольная форма — это прекрасно. Но ведь не может быть одной формы на все застолья».
Было уже три часа ночи. В гараже похолодало. Я опять включил радиатор и лег на раскладушку. В спальный мешок лезть не хотелось, и я им просто накрылся, как одеялом. Интересно, чей это? Старый, самодельный, прекрасная овчина. Наверное, родительский… Да, наверное, это отца Стаса и Стеши, вот этого, с бородой… Стеша и он. Он и Стеша. Хорошие фотографии. А есть просто удивительные. Когда ж это было? Стеше там лет десять, не больше.
Я закрыл глаза и стал мысленно перебирать снимки, которые увидел в последнем альбоме. Вот они на фоне какой-то мечети. Рядом серая «Победа». За рулем Стеша. Бородатый отец и какой-то парень с не очень приятной физиономией делают вид, что пытаются столкнуть машину с обрыва. А не Стас ли этот парень? Да, похоже… Что-то там было написано внизу. И под следующей фотографией было: какая-то улочка, Стеша верхом на осле, а ниже жестким мужским почерком: «Наша дочь верхом на своем лучшем друге»… Палатка. Горит костер. И тоже что-то написано… Погоди, погоди, а на первой странице?
Надо посмотреть — что-то очень знакомое. Я опять выложил на тумбочку связки писем, один альбом, другой, и наконец добрался до того, последнего, в синем кожаном переплете. Так и есть. На первой странице все тем же жестким почерком почти без наклона было вырисовано:
Я достал книжку, которую Стеша приготовила нам для Болгарии. Не только слова — абсолютно все похоже, даже разбивка текста на три строки. Оказывается, Стеша, не знаю, сознательно или бессознательно, копирует почерк отца. А может, это она сама писала насчет Самарканда? Нет, рука там взрослая, уверенная…
Я прочел почти все подписи под фотографиями. Ничего особенного. Так, заметки для кого-то. Может, для матери.
В конце альбома вклеен отдельный лист. Здесь почерк уже другой. Ага, это писал Стас. Аккуратно, четко записаны все пункты остановок от Москвы до Самарканда — где обедали, где ночевали. Отдельная графа — расход бензина, масла. А вот запись о ремонте: меняли тормозные колодки и распредвал. Судя по сумме, меняли сами.
Вот как они жили… Наверное, в это время у отца был отпуск. Красота!
Я вдруг представил себе, что это не они, а мы. И зачем Самарканд? Мы едем, например, на Валдай. Папа, конечно, за рулем. А я рядом. И вот мы вдвоем… Нет, вдвоем скучновато. Собака еще с нами. А может, не собака? Может… Костя? Пускай будет Костя. Папа за баранкой, я рядом, на переднем сиденье. А мой любимый братец… Куда же его посадить? В багажник. Почему бы и нет? У «Победы» он довольно большой. Можно провести туда принудительную вентиляцию: «Ну, как дела, старик?» Можно даже транзистор ему туда засупонить. «Эй! Ты живой там? Ну, как жизнь? Слушаешь «Маяк» — «Ничего, ничего. Премного благодарен».
И вдруг в голове у меня зазвенело совсем-совсем на другой ноте: «А Костя-то в Благовещенске. Как же это так? Убей, не понимаю…»
Не повезло. Надо было, конечно, ехать. Но Катя захотела лететь, и мы полетели.
Граница! Граница! «Слушай, — обратился я к своей душе. — А где же «дзынь-дзынь»? Где оно?» — «А вот на обратном пути поезжай на поезде, тогда посмотрим, — сказала душа. — А так — где она, граница? Где ты ее видишь?» — «Я ее не вижу, конечно. Но есть же она! Вон там, внизу. Неужели не можешь вообразить?» — «Я все могу. Но от воображаемого я дзынькать отказываюсь. Надоело! А теперь хватит. Сиди и не приставай».
Могу и не приставать. Подумаешь! Слава богу, не один в самолете.
Я перегнулся через спинку кресла и увидел идиллическую картинку: положив голову Кате на плечо, Стас спал.
— Что, скучно вам? — Катя отложила журнал. — Сейчас я приду.
Она осторожно высвободилась, подсунув под голову Стаса свернутый плащ, и села рядом со мной: тут было свободное место.