— Ну как вы не понимаете? — горячился я. — У каждого человека на земле есть своя пара, свой единственный вариант. Вот мы живем, идем, процеживаемся друг сквозь друга. И внезапно, как вспышка, как удар грома: «Вот! Вот она! Хватай ее, держи!» И тут дело не в первом взгляде, можно даже не смотреть. Но я уверен, что есть какое-то поле, и когда мы входим в него…
Тут Жора обычно брал бумажку и старался ткнуть меня носом в арифметику.
— Так. Сколько людей на земле? Хорошо. Пишем. Сколько в среднем живет человек? Семьдесят. А сколько лет он может искать свою пару?
— Всю жизнь. Всю жизнь, если он человек! И потом, я говорю, что мы ищем свою единственную, но я же не говорю, что она одна во вселенной. Их может быть много. Понимаете, много!
— Сколько? — жестко спрашивал Жора.
— Ну, не знаю. Во всяком случае, несколько.
— Гм! Несколько единственных? — Он долго качал своей античной головой. — Слушайте, а почему бы не вспомнить, что некоторые достойные люди и до нас размышляли на эту тему. Ведь человечество живет не первый день. Есть огромная литература…
И тут шло:
— «Она его за муки полюбила, а он ее…»
— Да, да!
Жорина мысль сводилась к тому, что любовь, — это высшая форма сочувствия, сострадания. Только такая Любовь и имеет право быть написанной с большой буквы.
— Вот возьмите вы мои случай…
Но его брать я не хотел. Я хотел взять себя. Взять и рассмотреть в этом его сочувствии-сострадании. Так. Вот я. Вот она. Страдаем, сочувствуем. Получался бред. Да, думал я, если он прав и действительно существует только такая любовь, то лично мне ни на какие коврижки рассчитывать не приходится. Положим, я еще найду, кому бы посострадать. А какая дура будет сострадать мне?
Иногда Жора называл меня Веселым и Находчивым. Так оно и есть, наверное. Никаких особых печалей у меня нет: ни вселенских, ни личных. У него, скажем, тоска насчет того, что все люди некоммуникабельны. А я этого даже не замечаю.
— Ну где, где он — ваш некоммуникабельный? Давайте его сюда, и буду с ним беседовать. А хотите, о экстазе сольюсь? Как две капли в одну. Вы наблюдали это явление?
— Несущественно, — говорил Жора. — Я тоже при известном напряжении могу общаться с любым. Но что-то я давно не встречал человека, для которого общение являлось бы жизненно важной ценностью. Вы представляете, чем это грозит?
Я не представлял. И сейчас не представляю. Если общением считать то, что люди разговаривают друг с другом — тогда конечно. Но ведь есть и другие формы! Не знаю, как для кого, а для меня, например, есть. Вот иногда входишь в комнату, в компанию. А там сидит человек. Ты ему ничего — и он тебе ни слова. Но взгляд какой-то, жест или еще что-то. И вдруг чувствуешь, что живешь для него. И двигаешься, и говоришь для него. С кем бы ты ни говорил — все равно для него. И он это понимает. Без слов. Бывает, за весь вечер и не узнаешь, как его зовут. А станет прощаться — и такое вдруг рукопожатие! И нежность в нем, и теплота. И смешное что-то, и грустное. Эти люди бывают разной мощности, что ли. Одного чувствуешь, когда он рядом, другого и на отдалении. А третьего…
Папа, конечно, стоял в этом ряду особняком. Его я ощущал на любом расстоянии. Причем каждую минуту, каждое мгновение. Инфантильность, недоразвитый я, наверное. Никому даже рассказать нельзя. Но мир, в котором нет прежнего папы, — это совсем другой мир. И как в нем жить, зачем, я не знаю.
Вот Костю я никогда не ощущал. Больше того: в его присутствии я переставал ощущать других людей. Конечно, он не виноват. Просто он такой. Но мне-то от этого не легче. Наверное, его надо любить. И есть за что. Но я не могу. Вещи, мещанство?.. Да плевать мне на это! Я и сам люблю про шмотки поговорить. И мебель красивую люблю. Правда, не такую, как у него, но все равно люблю. Не в том дело…
Интересно, а как у папы с Костей? А что, если они чувствуют друг друга? А что, если между людьми есть какие-то другие каналы, о которых я не знаю и даже не догадываюсь? Я тащу папу на свои, а ему естественней не мои, а, скажем. Костины?..
— …Домой, слушай, пора, — подошел Шамиль. — А что ты грустный такой? Задумчивый, слушай? Хочешь, мы тебя с Леной повезем на такси? Лена говорит, что ты прекрасный человек. Я с ней согласен.
— Да? А я не согласен.
— Почему? — удивился Шамиль.
— А черт его знает! Ну ладно, ладно, шутка. — И я стал убирать станок. — За приглашение спасибо, — сказал я. — Но вы езжайте. Мне сегодня далеко. Мне за город. Переделкино знаешь? А это еще дальше.
К папе идти очень не хотелось. Но надо. Нельзя же просто так уехать на полтора месяца и ничего не сказать.
А скажу я ему так… А как? Тоже ведь надо придумать. А может, просто посоветоваться? Мол, возникла тут возможность махнуть в загранку. Как ты думаешь, махнуть, или отказаться? Махнуть? Я тоже так считаю. Тем более, куплю дубленый зипун. А может, и два — один себе, другой тебе. У тебя какой размер? Нет, какой был раньше, я знаю. А теперь какой, с учетом твоих наслоившихся габаритов?
Господи, зачем все эти слова, эти дурацкие разговоры! Вот так войти, обнять его. Ну хорошо, он меня не любит. Но я-то его люблю. Интересно, зачем это он звонил мне на работу? И почему меня не позвали? Может, меня не было в цехе? А где же я был?..
Когда я приехал, папа был уже сильно на взводе.
— А, это ты? Я рад. Проходи, садись.
Ненастроенный телевизор показывал что-то совершенно размытое. Я был готов к тому, что папа не вполне… Ладно, пускай, какая разница? Вот именно — подойти, обнять…