Арабы Аравии. Очерки по истории, этнографии и культуре: читать начало книги онлайн

Хроники тех лет свидетельствуют, что в XVIII веке из Джидды в Египет ежегодно поступало «не менее 16 тыс. тюков с кофе» (1 тюк кофе приравнивался к 138,32 кг.). Так продолжалось до 1803 г., когда в Мохе бросило якорь первое американское торговое судно, и американцы напрямую начали закупать кофе в Йемене. Их примеру последовали европейцы: сначала — французы, потом — англичане. Это привело к тому, что вывоз йеменского кофе в Европу через Египет сократился наполовину (51). Увидев стремительно растущий спрос на кофе, йеменцы подняли на него цены и увеличили таможенные сборы. Реакция европейцев не заставила себя долго ждать. Французы, к примеру, используя военную силу (прибегнув к бомбардировке Мохи орудиями палубной артиллерии специально направленной туда эскадры), добились от йеменских властей снижения для себя таможенных пошлин на кофе до 2,5 %.

В Мохе, помимо кофе, торговали также аравийскими благовониями из Хадрамаута, рабами из Африки, алоэ и камедью драконового дерева с острова Сокотра. Таможенные пошлины на все товары, ввозимые в Моху, составляли в конце XIX века 3 %, а на грузы, вывозимые через нее, — 7 %.

Еще один знатный город Йемена — Даммар. Он славился разведением лошадей чистой арабской породы и своим медресе, где «искусству чтения и толкования айатов Корана» ежегодно обучали более 500 юношей. Проживала там и довольно крупная коммуна торговцев-евреев (52).

Бейт-эль-Факих, куда обязательно наведывались все бывавшие в Йемене путешественники, долгое время являлся ключевым центром оптовых сделок с кофе. Заложил город и основал торговлю кофе в нем, как гласят легенды, широко почитаемый в «кофейных горах» Йемена мудрец Ахмад ибн Муса. Гробница его находится в красивой мечети, возведенной на месте захоронения мудреца, — на небольшой горе, расположенной вблизи города, где, по преданию, он «любил встречать рассветы и закаты».

В турецких владениях в Йемене, стране, известной своими школами, библиотеками и одной из древнейших на земле письменностей, рассказывал американский миссионер С. Цвемер, существовал при турках дикий для йеменцев закон, запрещавший ввозить книги. Столкнувшись с перипетиями, связанными с этим законом, С. Цвемер лично в целях их урегулирования обращался за помощью к самому губернатору Таиза. И даже тогда, когда разрешение на ввоз книг получил, мытарства его на этом не закончились. Дело в том, что таможенники не знали, какую пошлину им надлежит взимать. Ведь никаких разъяснений и предписаний на этот счет не последовало. После долгих раздумий выход, все же, нашли. В квитанции об уплате таможенной пошлины, выданной на руки С. Цвемеру, значилось, что оплата пошлины, в размере обязательных 7 % на все ввозимые в страну товары (на самом деле она составляла, как говорилось выше, только 3 %), произведена из расчета суммарного веса имевшегося при миссионере груза книг. За «200 килограммов еврейских книг (так арабы-таможенники черным по белому вывели в квитанции категорию груза) на общую сумму в 4000 пиастров, при ставке 20 пиастров за килограмм, взыскана пошлина в размере 288 пиастров». Таможенники, как видим, во избежание каких-либо недоразумений с фискальными органами, не только более чем в два раза увеличили размер пошлины, но и еще слегка при этом «ошиблись», в свою, конечно же, пользу. Владелец груза, Сэмюэл Цвемер, назван в квитанции, «евреем Исма’илом». Позже выяснилось, что такие умозаключения йеменцев основывались на том, что на ящике с книгами значилось, что прибыл он в свое время из Хеврона; имя же Сэмюэл у арабов — это Исма’ил.

Владения свои в Йемене, замечает С. Цвемер, турки-османы держали под неусыпным надзором. Свободно передвигаться по стране иностранцам не дозволяли. В города, расположенные внутри страны, пускали крайне неохотно. В Ибб, к примеру, пройти вообще не разрешили. Остановили прямо на въезде, у городских ворот, — дабы «не узрел чужестранец», как заявили С. Цвемеру стражники, оборонительных сооружений. Слугу его и вовсе арестовали, предъявив обвинения в том, что он, дескать, не только показал чужеземцу дорогу в Ибб, но и назвал населенные пункты, через которые они проезжали (53).

Хадрамаут: забытые страницы истории. Широко известные в Древнем мире земли Южной Аравии — это Хадрамаут, Эш-Шихр и Дуфар (Дофар). Великий арабский историк, географ и путешественник ал-Мас’уди (ок. 896–956) отмечал, что большинство королей Хадрамаута имели летние резиденции в Дофаре. Кстати, в числе предков ал-Мас’уди, сообщает Абу-л-Фида’, «был некто Мас’уд, сын которого сопровождал Пророка Мухаммада» во время Его хиджры (переселения) из Мекки в Медину в 622 году. Финикийцы, избравшие Хадрамаут своим форпостом в Южной Аравии, называли его Зеленым побережьем, а древнегреческий историк и географ Арриан (ок. 89 — ок. 175) — «вместилищем торговцев».

В Хадрамауте, в этом, по выражению негоциантов прошлого, «царстве благовоний», выращивали, кстати, и кофе. Урожай собирали в мае. Зерна сушили на солнце. Потом с помощью деревянных или каменных скалок очищали от скорлупы и продавали заезжим заморским купцам. Сами же жители Хадрамаута предпочитали пить кофе, доставленный из Мохи и Бейт-эль-Факиха, находя его более ароматным и освежающим. Помимо кофе, в Хадрамауте произрастали виноград, абрикосы и инжир.

Хадраматиты, которых сами арабы Южной Аравии до сих пор величают хадрами, — это потомки древних йеменцев, кахтанитов, «арабов чистых» или «арабов вторичных». Родоначальником их был Хадрама (библейский Дарама), один из 13 сыновей Кахтана (Иокта- на), внука Сима, сына Ноя.

Если у других коренных жителей Аравии, скажем, Хиджаза или Неджда, писал французский путешественник Луи дю Куре, глаза в основном темные, то у хадраматитов они — голубые. Если у первых шеи длинные, то у последних — короткие. Хадраматиты, по его словам, отличались «примерным трудолюбием и исключительной честностью», славились своими ремесленниками. Деньги расходовали экономно и разумно. Подзаработав, приобретали сначала оружие, потом — верблюда, затем обзаводились домом, и только после этого женились. Обязательно прикупали «клочок земли у дома, где разбивали сад». Хадраматиты, говорится в работах историков прошлого, — это «врожденные воины». Поэтому и правители княжеств Южной Аравии, и шейхи племен Хиджаза и Неджда охотно принимали их на военную службу — в отряды личной гвардии (54).

У всякого истинного араба Аравии, сказывал известный итальянский путешественник-предприниматель Карло Гуармани, посещавший Неджд в 1864 г., — наследственная страсть к лошадям. На чистокровного арабского жеребца он, не задумываясь, может потратить все свое состояние. Если расстояние до нужного для араба места не превышает и 10 метров, то и тогда он предпочтет не пройти его пешком, а преодолеть верхом. Неважно — на лошади или на ослике, главное — верхом. Прекрасно осознавая при этом, что если передвигаться, допустим, придется на ослике, то — хочешь не хочешь — ноги всю дорогу нужно будет держать поджатыми. Что, согласитесь, не совсем комфортно. В наши дни, к слову, картина — та же самая; только речь, конечно, идет уже об автомобиле. Так вот, хадраматиты, в отличие от любого другого коренного араба Аравии, любили ходить пешком.

Как любой аравиец, хадраматит питал пристрастие к оружию. Согласно обычаям предков, «украшая себя оружием», обязывался искусно владеть им. Поэтому постоянно, в течение всей жизни, оттачивал «мастерство обращения с мечом и кинжалом».

Будучи воинственным и хорошо обученным мастерству рукопашного боя, хадраматит обнажал оружие только в том случае, если подвергался нападению, и когда в земли его вторгался враг. В обожаемых арабами набегах (газу) на недружественные племена и торговые караваны не участвовал. Если же вступал в схватку, то дрался отчаянно. Отступить, «показать спину» противнику, ассоциировалось у хадраматитов с потерей чести. Поступить так, заявляли они, значит покрыть себя величайшим позором, а «позор — длиннее жизни», так гласит поговорка предков.

Жены хадраматитов, вспоминал французский офицер-путешественник Луи дю Куре, в соответствии с традицией, уходящей корнями в глубину веков, сопровождали мужей своих в военных походах. Во время сражений не только всячески подбадривали их, будь то выкриками, песнями или стихами, но и часто, с оружием в руках, мужественно сражались вместе с ними. Над теми, кто, случалось, перед противником пасовал, вел себя «не как мужчина», — насмехались, едко и громко. Более того, на шерстяные плащ-накидки таких «немужчин», как они их называли, женщины наносили хной «знаки женского презрения» (55). Убрать «постыдную метку» с плаща могла только поставившая его женщина. Поэтому воины, дабы поскорей освободиться от «женского клейма позора», буквально рвались в бой.

Хадраматита, по наблюдениям Луи дю Куре, отличали благородство и честность, скромность и простота в общении, а также душевное, искреннее гостеприимство, как бы богат или беден он ни был. Предсказателям судеб и гадалкам он верил мало. Уповал больше не на амулеты и обереги, а на собственные силы, знания и опыт. Вместе с тем, испытывал страх перед джиннами. Поэтому, отправляясь в «темноту неизвестности», то есть в путь, непременно взывал к джиннам с просьбой «не чинить ему в дороге препятствий». Передвигаясь по ночам, избегал тех мест, где, как он знал, «пролили кровь». Ибо, согласно чтимому им поверью предков, полагал, что именно там по ночам «пируют джинны, ратники Иблиса» (шайтана).

Бедуины Аравии, рассказывает Луи дю Куре, обрушивались на лагерь соперника или врага неожиданно. Как правило, на рассвете. И уходили до того, как те, кто подвергался нападению, успевали выбраться из заваленных на них шатров и взяться за оружие. Хадраматиты, в отличие от бедуинов, набегов не совершали. Если же вступали в бой с бросавшим им вызов противником, то дрались до тех пор, пока не уничтожали его полностью, руководствуясь правилом предков, гласящим, что «дерущийся должен победить или умереть». Поверженных в бою воинов, чтобы продать их в рабство, в плен не брали. Но тут же, на месте, обезглавливали, дабы имя воина, сражавшегося, но побежденного, оставалось в памяти его потомков «не испачканным позором поражения» (56).

Еще одной характерной чертой хадраматитов, отличавшей их от других арабов Аравии, было отсутствие у них такого понятия, как пожизненное, «с рождения и до смерти», привилегированное положение человека в племени лишь в силу его принадлежности к тому или иному знатному знатному семейно-родовому клану, из которого издревле избирали шейхов. Знатность у хадраматитов, как и у других арабов Аравии, наследовалась, переходила от отца к сыну. Но вот сохранялась за ними, в отличие от других племен, только до тех пор, пока «сын следовал примеру отца». Иными словами, походил на ушедшего из жизни шейха-предка, то есть проявлял себя воином доблестным и отважным, а человеком — отзывчивым, честным и щедрым.

Соплеменник, оказывавшийся в беде, забвению у хадраматитов не предавался. Один на один с наваливавшимися на него невзгодами не оставался, и забытый всеми не умирал. Если кто-либо из хадраматитов попадал в нужду, то его более удачливые соседи помогали ему, чем могли — одеждой и продуктами. Огороды и сады хадраматитов для нуждавшегося соплеменника считались «открытыми», днем и ночью. Он мог свободно посещать их и есть там все, и сколько захочет. Но вот брать что-либо с собой, на вынос, строжайше запрещалось. Бытовало еще одно интересное правило: косточки съеденных фиников надлежало оставлять под деревом, «накормившим» человека.

В трудные, неурожайные годы хлеб и финики для неимущих людей хадраматиты выставляли у порогов своих домов, а вот приготовленную на огне пищу приносили в специально отведенные для этого места при мечетях. Существовал обычай, по которому неимущие во время войн обязаны были с оружием в руках защищать дома тех людей, кто «спасал их от нужды», «проявлял человечность», кормил и одевал в мирное время (57).

Бедность хадраматиты воспринимали как «временную невзгоду», которая могла подстеречь всякого из них; и принимали ее как «печальную данность судьбы». Человек обездоленный, без крыши над головой, презираем и гоним никем не был. Напротив, встречал со стороны соплеменников сострадание и готовность прийти на помощь. Отзывчивость по отношению к бедным и обездоленным, не на словах, а на деле, считалась у хадраматитов проявлением одного из высших достоинств человека, делом богоугодным.

Обыденные нарушения установленных норм и правил жизни, драки на рынках, к примеру, наказывались у хадраматитов наложением штрафов: от одной до ста серебряных монет. Лиц же, замешанных в грабежах и убийствах, что случалось крайне редко, предавали смерти — обезглавливали или четвертовали. Мелких воришек, пойманных на кражах продуктов на рынках, сначала штрафовали (на десять монет), а затем выставляли на пару дней в «местах позора». Располагались они на центральных площадях. И всякий горожанин, проходивший мимо, имел право оплевать вора. Грабителя, залезавшего в дом, штрафовали и нещадно пороли. Притом прилюдно. Порке подвергали не только в целях наказания, но и для того, чтобы «изгнать шайтана» из тела провинившегося человека, проникшего, дескать, в него и побуждавшего на дела недостойные, поступки мерзкие и грязные. Мужчину, переспавшего с чужой женой, и женщину, уличенную в адюльтере, от племени отлучали. Дом такого мужчины сравнивали с землей. Имущество изымали и передавали на нужды общины. Затем, провезя «с позором» по улицам города, то есть со связанными руками, лицом к хвосту ослика, выставляли за стены города, навечно.

Была у хадраматитов, как в свое время и у карматов, захвативших в 930 г. Мекку и «пленивших» Черный камень Каабы, обязательная воинская повинность (начиная с 15 лет). Уклонение от нее каралось штрафом — в сто монет. В каждом населенном пункте, будь то в городе или деревне, формировались группы молодых людей, численностью от 25 до 100 человек. В свободное от работы время их обучали военному делу: навыкам рукопашного боя, владению мечом и кинжалом, стрельбе из лука и ружья. В течение срока исполнения воинской повинности они обязаны были находиться «под рукой», то есть в зоне доступности, днем и ночью. И по первому сигналу стражников на сторожевых башнях оперативно собираться в установленных местах, чтобы дать отпор подошедшему к городу неприятелю и позволить горожанам предпринять необходимые для обороны меры (58).

В отличие от других земель Оманского побережья, жители Хадрамаута находились в более тесных торговых сношениях не с Индией и Африкой, а с Явой и Суматрой. Проживавшие там большие и влиятельные коммуны хадраматитов пользовались в конце XIX века таким же, пожалуй, влиянием и авторитетом, как и маскатцы на ЮгоВосточном побережье Африки.

Одной из отличительных особенностей дворцов правителей Хадрамаута и домов простых жителей этого края Луи дю Куре называл массивные деревянные двери с вырезанными на них стихами из Корана. Замки, запиравшие их, и ключи к ним тоже мастерили из дерева. Красивыми деревянными решетками «занавешивали» окна и балконы домов.

В 1843 г. Хадрамаут обстоятельно исследовал Адольф фон Вреде, баварский барон. Из Адена на самбуке (вид местного парусника) он добрался до одного из небольших портов на восточном побережье. Оттуда попытался, было, попасть на могилу пророка Худа, которого, как уже говорилось в этой книге, Господь посылал к ’адитам, «арабам первородным», дабы наставить их на путь истинный. Когда до заветной цели оставалось всего несколько часов пути, путешественник напоролся на бедуинов, заставивших его вернуться назад. По суше фон Вреде прошел вдоль побережья Эш-Шамал (ОАЭ). Побывал в землях крупного племенного объединения бану йас, то есть на территории нынешнего эмирата Абу Даби (ОАЭ). По пути в Аден, в городке Сиф, что на побережье Омана, будучи заподозренным в шпионаже, чуть не лишился жизни. Оказался в тюрьме. Смог выбраться; за деньги, конечно. Путевые заметки, изъятые у него при обыске, бесследно исчезли. Чудом удалось сохранить, спрятав на теле, список химйаритских царей, полученный от одного из «просвещенных местных шейхов», а также надписи, сделанные им «с одной из царских гробниц». Возвратившись в Аден, фон Вреде составил обстоятельную записку о своем путешествии по Южной Аравии. Столкнувшись в порту Адена с неким господином Хайнсом, капитаном судна «Palinurus», попросил его передать все эти материалы в лондонское Королевское Географическое Общество. Что тот и сделал. Более того, лично выступил с докладом на заседании этого общества от имени фон Вреде, чем и прославился. Сам же фон Вреде, завербовавшись в турецкую армию, побывал с ней в Асире и в Джидде. Затем перебрался в Константинополь, где и умер — в бедности, на больничной койке.

Первым из европейцев Вреде описал, к слову, белые «песчаные топи» Большого Нефуда — самые вязкие и непроходимые места в этой пустыне. Бедуины Аравии величали их «царством духов-хранителей пустыни», местом для всего живого — «запретном», и для людей, и для животных. Одна из таких «топей» — Море Сафи. Легенда гласит, что жил когда-то царь Сафи, воинственный и отважный. И задумал он пройти великую аравийскую пустыню, и неожиданно напасть на врагов оттуда, откуда его никто не ждал — со стороны «песчаных топей». Но как только ступил он во владения духов и потревожил их, белые пески тотчас разверзлись и заволокли в недра свои и его самого, а с ним и все войско.

Кстати, упомянутое выше судно «Palinurus» довольно часто фигурирует на страницах рассказов исследователей-портретистов Южной Аравии. В 1834 г. оно побывало у берегов Омана с миссией сбора сведений о землях, подконтрольных султану Маската, и обитавших в них племенах. Занимался этими вопросами лейтенант Дж. Уэлстед, оставивший заметный след в истории научных исследований Омана. Некоторое время он прожил с бедуинами племени абу ’али, возле города Сур. Побывал в оазисе Бурайми, где располагался в то время форпост ваххабитов в Омане. Исследовал и описал Хисн эль-Гураб (Воронье гнездо), крупный некогда торговый центр Оманского побережья. В 1835 г. в одном из городов Омана столкнулся на улице с лейтенантом Уайтлоком, еще одной яркой личностью из списка исследователей земель Южной Аравии, занимавшимся в Омане изучением арабского языка, а также обычаев и традиций южноаравийцев.

Те места на побережье, где высадился фон Вреде, управлялись султанами из семейства Аль Кайти. Их тесные торговые отношения с Индией, пишет он, отражались даже на внешнем виде султанов, походивших больше — и одеждой, и оружием, и убранством дворцов — не на арабов, а на индусов. Кинжалы султанов, богато украшенные драгоценными камнями, «составляли, порой, целые состояния». Самыми влиятельными людьми в той приморской местности фон Вреде называет индусов-мумбайцев. Местные жители, по его словам, говорили на хинди также свободно, как и на своем родном, арабском языке. Под управлением семейства Аль Кайти находилась в то время и область Эш-Шихр, место «лучшей в мире амбры»; так отзывался о ней в своей «Книге стран» известный арабский географ IX в. ал- Йа’куби. Так вот, правитель Эш-Шихра (в то время старший сын главы семейства Аль Кайти) посылал в Бомбей специальные «бельевые парусники»: для сдачи в стирку грязного постельного белья и запачканных одежд членов семейства (59)

В 1870 г. в Хадрамаут из Йемена пытался проникнуть французский еврей-путешественник Джозеф (Иосиф) Халеви. В том же году на побережье Омана высадился и известный английский исследователь этого края капитан С. Б. Майлс. В 1893 г. Шибам, где находилась резиденция султана Хадрамаута, посетил мистер Бент. Из работ арабских историков следует, отмечал он, что заложили этот город древние арабы-переселенцы из йеменитов. Отсюда еще в древности караваны с ладаном уходили в земли фараонов, в Аш-Ша’м (Сирию), Месопотамию и порты финикийцев. У стен древнего Шибама размещались известные на всю Аравию мастерские по изготовлению краски индиго, широко востребованной в племенах «Острова арабов», а у въездных ворот в город — таможенный пост. Впоследствии археологи обнаружили там печать таможенной службы, датируемой III в. до н. э., с выгравированным на ней словом «Шибам». Из древнего свода преданий арабов Аравии «Айам ал-араб» известно, что грузы благовонных смол — ладана и мирры — верблюжьи караваны из Сабы и Хадрамаута регулярно доставляли в земли Средиземноморья уже в VIII в. до н. э.

Знатным «пристанищем купеческим» слыла среди негоциантов Древнего мира Махра, где торговали амброй. Даже во второй половине XIX века коренные жители Махры, по свидетельствам европейских путешественников, разговаривали на древнем химйаритском языке. Основал Махру, сообщает арабский историк и географ Абу-л-Фида’, легендарный Хуза’а, потомок Химйара, сына Сабы. В крови коренных махрийцев, говорил француз Луи дю Куре, посещавший те края в 1844 г., имелась кровь древних греков. Скот свой они кормили сушеной рыбой, которой было в Махре «видимо невидимо». И сами питались ею, а также финиками и верблюжьим молоком. Несмотря на то, что источников пресной воды имелось в их землях предостаточно, пили они ее мало. Воду им заменяло молоко. Когда же, сопровождая торговые караваны, покидали родные края и меняли рацион питания, то нередко заболевали. Чаще всего — расстройством желудка (60).