Прикрыв обожженные глаза, Саня слышала гул, топот, треск искр, чей-то мат…
– Небольшое замыкание, джентльмены, – пробился знакомый голос. – Забыл предупредить: на таких, как я, инвертор не действует. Не сомневаюсь, что вы быстро всё почините…
В нос шибануло гарью. Саня всё-таки открыла глаза и увидела желтое пятно дыма, окутавшего инвертор, который больше ничего не отражал, да еще и растрескался, как старая картина. Вокруг суетились призраки. Тесла стоял под рамой – в том же положении, а не развернутый наоборот, как Лёха, – и смотрел на Саню.
Она хотела что-то ему сказать, но тут услышала:
– …Согласовано! Всё согласовано наверху!.. Нет!.. Да!.. Тем более!.. Она – нет, на нее оформлен эдитлайф!.. Нет, я сказал!.. Всё согласовано, говорю, вот элчек… Сань!
Это был папа. Он шагал к ней, выкрикивая на ходу какие-то дикие слова. Лицо у него было почти человеческое, хоть всё-таки и манекенное.
– Ты… ты что сделал? Вы что сделали? – хотела крикнуть ему Саня и не могла: куда-то опять делся голос.
– Сань… Отпустить! – приказал он конвоирам. Те не шевельнулись. – Да ё-моё… читать умеешь, морда? – он ткнул в лицо одному из них экран с каким-то текстом.
Вдруг стало не на чем висеть, и Саня обмякла на пол, ударив копчик.
– И-ы-ы, – ныла она, глядя снизу вверх на папу, на мертвый инвертор и на десятки брюк, уходящих кверху в пиджаки с галстуками.
– Считай, тебе повезло! – орал сверху папин голос. – Столько проблем из-за тебя! Кто тебя звал сюда? Ты могла… ты видела, да? Думаешь, мне легко вот это вот… Знаешь, как могло быть? Знаешь?! Так, всё, поехали. Тебе так лучше. Мы будем долго еще мурыжиться, а ты – хопа-а! – раз, и в дамках. Ну, готова?
Он что-то нажал на своем экране.
«К чему готова?» – не поняла Саня.
И еще подумала: он орет, потому что боится. Может, за меня?..
Больше она не думала ничего. Зал вдруг куда-то поплыл, утягивая за собой папу, призраков, слепящие лампы у потолка – и саму Саню, которая была уже не Саней, а просто лиловой волной, плывшей сквозь мириады многоцветных нитей – чем дальше, тем гуще и крепче, и плотней, и темнее, и…
Глава 14, в которую лучше не просыпаться
…И голова.
Она большая, она болит. Не должна болеть, а болит. Тяжелая потому что. У всех голова как голова, а у меня что? Наноблок «Родина» какой-то…
И свет. Просто очень много света, вот и голова. Вернись… Этот свет, он не влезает в голову, в нём вся проблема. Зачем свет? Выключите, не хочу. Вернись, вернись… кто вернись? Лёха? Яна? Что за Яна? Как это? Она же… она ведь… Да кто она такая? Вернись… или коснись?
Э, уберите свет, зачем столько света? Зачем он вообще, этот свет? Влез прямо в голову и трогает мне мозги. Коснись, коснись… или проснись?
– Просни-и-ись, – зудел гнусавый голос у него над ухом. – Просни-и-ись…
Комар? Говорящий? Комары не умеют говорить.
А этот, получается, умеет.
– Просни-и-ись…
Вдруг стало очень много света. Его и так много, а теперь он просто плавил мозг, и никуда не деться от этой щелочной белизны, разве что опять…
Что опять? Что я сделал? Вот так вот меньше света, вот так опять больше… Потолок? Окно?
Я открыл глаза, понял он. Если их открыть – света много. Если закрыть – наоборот. Лучше наоборот, поэтому лучше не открывать…
– Просни-и-и-и-ись! – зудел комариный голос. Да что ж такое?
Пришлось открыть, хоть и свет. «Просни-и-и-ись…» Вот тут зудит. Чего ему надо? Что это? Тумбочка… часы…
Ё. Это ж мои часы. Мои наручные, винтажные, а-ля огневые двадцатые, бабблом «zzzzz» и с прикольным старомодным будильником. «Просни-и-и-ись», – скрипит он мультяшным голосом, и ты хоть лопнешь, а проснешься, какое бы ни было утро…