Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Франция не препятствовала избранию Фердинанда императором, так как эта кандидатура была для нее (по сравнению с эрцгерцогом Альбертом или герцогом Савойским) наименьшим злом и поскольку она не хотела усиления протестантов.[1153] Последнее было особенно важно, потому что отношения правительства с гугенотами грозили осложнениями.

В конце сентября в Лудене открылась очередная гугенотская конференция. Уния германских протестантских князей еще ранее пыталась прощупать почву насчет возможной помощи себе со стороны гугенотов; было предложено поставить этот вопрос на конференции.[1154] Кроме того, правительство имело все основания опасаться союза конференции с Яковом I, чья политика в Германии была тесно связана с расчетом на восстание гугенотов во Франции. Яков I был уверен, что гугеноты сумеют создать Людовику XIII такие внутренние затруднения, что Франция будет парализована в своей внешней политике и не сможет активно выступить в защиту императора.[1155] В таком случае стала бы излишней и помощь Англии Фридриху Пфальцскому, которую трудно было оказать в связи с нежеланием Якова разрывать отношения с Испанией. Таким образом, на конференцию возлагали большие надежды как Англия, так и Уния, полагая, что именно поведение гугенотов определит дальнейший ход французской дипломатии в Германии.

При такой поддержке конференция сразу же заняла агрессивную позицию по отношению к правительству. Она составила «предварительный наказ» (avant-cahier), в который вошли наиболее срочные и важные требования (в первую очередь требование отмены эдикта о Беарне), и заявила, что не разойдется, пока не получит полного удовлетворения своих требований. Депутаты от Беарна открыто заявляли, что провинция «скорее отдастся под другое подданство,[1156] чем потерпит осуществление эдикта о возвращении церковных имуществ».[1157] В ответ на эти заявления король предписал соблюдение обычного порядка, т. е. представление ему полного наказа и выбор депутатов, представляющих партию при короле. Конференция отказалась выполнить этот приказ и отправила депутатов к Конде и к Марии Медичи. Эти решительные шаги поддержали не только гранды, но и такие осторожные и лояльные по отношению к правительству лица, как Дюплесси-Морне.[1158] Всем им обстановка казалась вполне благоприятной для того, чтобы пресечь правительственные мероприятия, посягавшие на права и привилегии гугенотского «государства в государстве». Они понимали, что Беарн был лишь началом, а на очереди стояла ликвидация политической мощи гугенотов в целом.

Однако король продолжал настаивать на своем. Тогда конференция постановила не расходиться вплоть до полного удовлетворения своих требований, составила полный наказ и вручила его правительству 20 декабря, одновременно известив его о своем решении.[1159]

В декабре 1619 г. в Париж прибыл посол от императора, граф Фюрстенберг, с поручением просить у Людовика XIII неотложной помощи войсками и деньгами. Положение императора было в ту пору критическим, поэтому подобные посольства были отправлены им повсюду, куда было можно. Фюрстенберг не поскупился на аргументы, долженствовавшие заставить Францию «спасти католическую веру в Германии», но больше всего он напирал на то, что успехи германских протестантов усилят в конечном счете и гугенотов.

Ответ французского правительства на эту просьбу рассматривается во французской историографии следующим образом. Сперва Людовик XIII и французское правительство занимали неопределенную позицию. Затем, выслушав в сочельник пламенную проповедь своего духовника, ратовавшего за поддержание католицизма в Германии, Людовик XIII воспылал религиозными чувствами и пообещал Фюрстенбергу немедленную военную помощь. Тапье назвал это внезапное решение актом «личной политики короля» и сделал из него далеко идущие выводы, считая, что в критический момент Людовик XIII изменил основной политике Франции и дал волю своим религиозным чувствам.[1160]

Однако анализ документов приводит к иному выводу.

Франция противилась тому, чтобы курфюрст Пфальцский стал чешским королем. Это вытекало из общей линии ее дипломатии, стремившейся локализовать чешское восстание и не допустить излишнего (для Франции) усиления протестантов. Французское правительство полагало, что император сможет без посторонней помощи выдержать борьбу с чехами и Унией, ибо последняя без поддержки Англии, Голландии и т. д., т. е. сама по себе, недостаточно сильна для успешной борьбы с Габсбургами и германскими католиками.[1161] Но положение изменялось в случае принятия Фридрихом чешской короны. Тогда в Германии неизбежно должна была начаться всеобщая «сумятица» (meslée), которую, безусловно, поддержали бы иностранные государства.[1162]

Так оно и случилось, и император оказался в тяжелом положении. Вследствие этого прежняя политика нейтралитета обернулась для Франции невыгодной стороной. Успехи германских протестантов воодушевили Луденскую конференцию на активное сопротивление правительству, что как нельзя лучше соответствовало интересам Унии и Англии, ибо парализовало проимперскую внешнюю политику французского правительства. Тогда-то Людовик XIII и решился на демонстративный шаг по отношению к императорскому послу, торжественно обещав ему немедленную и значительную военную помощь для «спасения католической веры». Однако это торжественное заявление осталось нереализованным, и никакой военной помощи Фюрстенберг так и не получил, несмотря на все свои старания. Заявление короля вообще не имело того значения, которое ему приписывается.[1163] Оно имело другую цель и было направлено в первую очередь в адрес гугенотской конференции. 20 декабря правительство было извещено о ее решении добиться удовлетворения своих требований, а 24 декабря король выразил твердое намерение «спасти католицизм» в Германии. Одновременно он приказал конференции разойтись в положенный срок, обещая выполнить лишь те ее пожелания, которые укладывались в рамки Нантского эдикта.[1164] По вопросу о Беарне он не уступил. В итоге конференция, равно как и ее иностранные союзники, была поставлена перед твердым решением правительства не допустить как нежелательного для него усиления германских протестантов, так и своеволия гугенотов. Вместе с тем это заявление должно было поторопить Испанию с оказанием помощи императору (появление в западной Германии французских войск совсем не входило в расчеты испанской дипломатии). Несомненно, что своим заявлением король в известной степени достиг намеченной цели: гугеноты и протестанты не смогли опереться друг на друга в должной мере.

Протестанты были встревожены посольством Фюрстенберга, а затем и намерением Франции активно вмешаться в войну в Германии. Бульон послал Людовику XIII письмо (имевшее публицистический характер), в котором увещевал не оказывать помощи императору и действовать мирным путем, созвав сейм германских князей с участием иностранных держав. Считая, что это слишком затянет дело., французское правительство решило послать в Германию специальное посольство.[1165] Но сперва оно хотело привести к покорности гугенотов. В январе — феврале 1620 г. конференция, хотя и продолжала настаивать на своем, но с меньшей уверенностью в успехе. Уже в начале февраля Дюплесси-Морне предлагал пойти на компромисс. Когда же в конце февраля король издал декларацию, угрожавшую депутатам конференции обвинением в государственной измене, конференция пошла на мировую и согласилась снять требование о Беарне; король же обещал исполнить прочие ее пожелания.[1166]

Одновременно был снова пересмотрен вопрос о Германии.

По этому вопросу мы располагаем ценным документом: докладом Жанена в Королевском совете, на основе которого и было принято решение.[1167] Подробная аргументация Жанена, не представляя собой ничего нового, тем не менее дает цельную картину общих политических установок Франции в то время. Старый дипломат, способствовавший при Генрихе IV заключению перемирия между Голландией и Испанией, отчетливо обрисовал истинное соотношение сил. Он указал, что близкая победа протестантов принесет Франции взамен старой опасности (Габсбургов) новую, которая страшна тем, что усилит гугенотов. Следовательно, необходимо помочь императору. Помощь эта тем более насущна, что нельзя в данный момент рассчитывать на серьезную поддержку императору со стороны Испании. Однако помощь Франции не должна выходить за пределы дипломатических действий, так как нельзя отправить армию в Германию; гугеноты не преминут обратить это в свою пользу и затеют новую смуту. Поэтому надо ограничиться отправкой посольства, которое добилось бы прекращения военных действий и, «несколько ослабив наиболее сильную в данный момент сторону (т. е. протестантов, — А.Л.), сделало бы ее более сговорчивой к миру».[1168] Ослабления этого можно добиться, разъединив лютеран и кальвинистов, а также предупредив возможность военных столкновений на территории Палатината, т. е. локализовав войну в Чехии.

Таков смысл доклада Жанена. Как и ранее, решающим моментом в определении внешней политики Франции было внутреннее положение страны. Свою дипломатию французское правительство строило, в основном, на необходимости покончить с гугенотским «государством в государстве».

Правительство решило разместить по шампанской границе небольшую армию; средства на ее содержание были изысканы при помощи трех фискальных эдиктов.[1169] Первый из них превратил многочисленных стряпчих (procureurs)[1170] из лиц «свободной профессии» в чиновников с правом собственности на свою должность, разумеется, за деньги, уплачиваемые в казну немедленно. По другому эдикту было увеличено жалованье судебным секретарям (greffiers),[1171] по третьему — присвоена наследственность многим мелким «должностям без жалованья» (offices sans gages), в число которых входили надсмотрщики над производством сукон и т. п., торговцы морской рыбой, скотом и т. д. За это «благодеяние» также полагался немедленный денежный взнос. Первый эдикт (о стряпчих) был рассчитан на ожесточенную конкуренцию в рядах бесчисленных ходатаев по делам; в силу этой конкуренции казна могла рассчитывать на жадность многих из них к обеспеченному и привилегированному положению «настоящего» чиновника. Два последних эдикта осуществляли принудительные займы.

Эдикты вызвали всеобщее негодование. Появились памфлеты, заявлявшие, что эти меры высасывают кровь из народа.[1172] Действительно, они должны были повлечь за собой соответствующее увеличение налогов.

Посольство выехало в Германию в середине мая в сопровождении свиты из трехсот дворян.

Тогда же, в конце мая, в стране обозначились первые признаки надвигавшейся новой смуты. Все недовольные гранды и дворяне собирались в Анжер к Марии Медичи; как и ранее, в 1619 г. их недовольство было вызвано сокращением пенсий, даров, придворных и военных должностей, гарнизонов и т. д. До поры до времени они рассчитывали на большой поход французской армии в Германию. Когда эти расчеты не оправдались, они вновь начали смуту, жалуясь на «расстройство» государственных дел (desreiglement de l'Etat), вызванное управлением фаворита, т. е. Люина.[1173] Появилось множество памфлетов, защищавших «справедливую» партию Марии Медичи.

Примыкавшие к королеве-матери гранды были хозяевами северо-запада и запада Франции. От Дьеппа до Гаронны и южнее образовалась цепь провинций, в которую входили: Нормандия, Бретань, Мэн и Анжу, Ангумуа, Пуату, Сентонж, Гиень. В партию Марии Медичи вошли: д'Эпернон, молодой граф Суассон (принц крови), оба Вандома, Лонгвиль, Мэн, Немур и все гугенотские гранды во главе с Роганом. Их поддерживало почти все родовитое дворянство названных провинций. В Льежской области и вокруг Женевы для них набирались войска.[1174] В своих сеньериях мятежное дворянство заставляло крестьян чинить старые укрепления замков и возводить новые. Дворяне требовали, чтобы все их «подданные» выступали за них под страхом смерти. Гранды стращали своих вассалов полным разорением, если те останутся в стороне от войны.[1175] В руках грандов было много сильных крепостей и приречных городов. Как водится, они присвоили себе королевские деньги, находившиеся у местных казначеев.[1176] Гранды собирались идти прямо на Париж, не задерживаясь по дороге на осаду городов, лежавших на их пути.

Широкий и быстрый разлив мятежа в северных и западных провинциях поставил города этих мест в очень трудное положение. Они оказались беззащитными — перед дворянскими отрядами и перед явными намерениями грандов втянуть силой горожан в свою партию, сделать их своими соучастниками. Города мятежных провинций были бессильны активно помешать разгулу дворян и лишь с трудом удерживали свое независимое положение. К тому же чиновники мечтали о возвращении полетты и открыто высказывали это.[1177]

В начале июня партия королевы окончательно сформировалась. Силы грандов были значительны. Они владели Гиенью, Ангумуа, частью Лимузена и Сентонжем (Мэн и д'Эпернон); в Анжу и Пуату находилась Мария Медичи с гугенотскими грандами, которые поставили обязательным условием, чтобы она не заключала мира, не добившись отмены эдикта о Беарне.[1178] В Нормандии действовали Лонгвиль и Вандомы; они овладели одной из сильнейших крепостей нижней Нормандии — замком в Кане и собирались захватить Руан, в котором у них было немало сторонников.[1179] Сын д'Эпернона, Лаваллет, призвал к себе в Мец (по приказу отца) всех пехотных офицеров из расположенной в Шампани королевской армии, и многие из них перешли со своими ротами на сторону грандов, что очень ослабило на первых порах королевскую армию.[1180]

Правительство попыталось было (при помощи дипломатии) отделить королеву от принцев, но это оказалось невозможным. Гранды не выпустили ее из своих рук; они пользовались ее именем как знаменем, узаконивавшим их мятеж.

Король спешно формировал свою армию. Но помимо того, что у него было очень мало кавалерии (она была у грандов),[1181] ему пришлось разделить свои войска на несколько частей. Повсюду нужны были сильные заслоны: в Пикардии (против Лонгвиля и иностранных войск принцев), в Лангедоке (против Монморанси), в Оверни, на шампанской границе, в Париже и т. д.[1182] Поэтому в намеченный поход против грандов король мог взять лишь небольшую армию, и это обстоятельство обнадеживало грандов: они считали себя сильнее короля.

Людовик XIII решил не ждать продвижения принцев к столице; невзирая на слабость своей армии, он 7 июля отправился быстрым маршем в Нормандию, эту «кормилицу Парижа». Правительство было информировано о планах грандов относительно захвата Руана, и поэтому медлить было нельзя. Через три дня король был в Руане. Одно лишь известие об его приближении настолько усилило роялизм горожан (точнее дало ему возможность проявиться в полной мере), что Лонгвиль счел поспешный отъезд единственным для себя выходом. Быстрый поход в Руан не только обезопасил столицу провинции от захвата ее принцами; он сильно укрепил роялизм прочих городов. Горожане Кана перешли к открытой борьбе с засевшим в замке гарнизоном принцев.

Именно этим обстоятельством объясняется быстрый успех в Нормандии небольшой и плохо экипированной королевской армии. Гранды рассчитывали, что Руан, а затем и Кан,[1183] надолго задержат продвижение короля, что даст им время полностью соединить свои силы на берегах Луары. Но они решали без хозяина, т. е. без самих городов, которые в соответствующий момент и сказали свое слово. Необходимо отметить, что при этом все слои горожан выступали как единое целое. Городские народные массы и буржуазия ратовали за мир, а верхи городов и чиновничество король полностью привлек на свою сторону обещанием восстановить полетту. Эта радостная для них весть была сообщена чиновничеству еще задолго до официального о том объявления, последовавшего 31 июля.[1184]

Через несколько дней, когда королевская армия расположилась у Кана, гарнизон замка под давлением горожан взбунтовался против своего коменданта, и крепость досталась королю почти без боя. Еще через два дня все нормандские города прислали королю ключи, а местная знать и дворянство явились с повинной. Менее чем в две недели вся провинция оказалась в руках короля. Этот успех обеспечило поведение городов, в первую очередь Руана и, особенно, Кана. А этим успехом определился и. исход всей войны в целом, т. е. победа правительства.[1185]

Кану были дарованы некоторые привилегии, а отдельным горожанам — дворянское звание. Поощренные примерами Кана и Руана прочие города также послали своих представителей навстречу королю и начали сами изгонять из своих стен приверженцев принцев. 18 июля был занят Алансон. Это произвело сильное впечатление на местное дворянство. Некоторые дворяне вернули в Анжер грамоты и деньги, полученные на набор войск для Марии Медичи.[1186] Следует подчеркнуть, что при осаде Кана король демонстративно одарял деньгами раненых и отличившихся офицеров и раздавал им пенсии.[1187] Поэтому по мере продвижения к юго-западу его армии, в том числе и дворянская кавалерия, все увеличивалась. Это заставило грандов выступить навстречу, чтобы задержать короля. Армия Марии Медичи захватила Лафлеш и попыталась овладеть Маисом, но потерпела неудачу и вынуждена была спешно возвратиться в Анжер. Мане был занят 30 июля королем, который за два дня до того издал декларацию, объявившую грандов государственными изменниками.

Королева, с которой тем временем велись переговоры, предвидя свое поражение, согласилась заключить мир, но с обязательным включением в него всех требований примкнувших к ней грандов. Король же заявил, что он жаждет примириться лишь с ней, а не с ее сторонниками.[1188] В Анжере в эти дни царило полное смятение. Отсутствие в партии грандов единого и твердого руководства самым пагубным образом отражалось на всех делах. Гугенотские вельможи настаивали на отъезде Марии Медичи в гугенотские провинции за Луару, где были сосредоточены их главные силы.[1189] Она сама понимала, насколько опасно было оставаться в Анжере, где горожане, не стесняясь ее присутствием, открыто заявляли, что они стоят за короля. Чтобы удержать их в повиновении, надо было бы «превратить в тюрьму каждый дом в Анжере».[1190] Но отъезд из Анжера означал конец самостоятельности Марии Медичи, потерю своего города, полное подчинение гугенотам. Поэтому растерявшаяся королева, подталкиваемая к тому же Ришелье, согласилась вернуться ко двору. Это решение означало отказ от союза с принцами, заключение сепаратного мира. Чтобы окончательно разъединить королеву и принцев, король решил быстрым маневром овладеть переправой через Луару, городом и крепостью Пон-де-Се и тем самым отрезать Марии Медичи путь на юг.[1191] В полной растерянности королева согласилась на предложенные условия мира, но по случайности королевские уполномоченные не смогли в условленный срок известить короля об этом решении. Король подвел утром 7 августа часть своих войск к Пон-де-Се, где была размещена также лишь часть армии королевы — 3 тыс. пехоты и около 800 всадников. Армия короля была примерно такой же. Кавалерии было больше у грандов, у короля — артиллерии.[1192] Но в самом начале сражения до Реца, командовавшего армией принцев, дошли сведения о согласии королевы на мир. Видя наступавшую королевскую армию, он решил, что его обманули, и со всем своим отрядом в полторы тысячи человек ускакал с поля боя к себе в Бретань. Армия принцев лишилась не только почти половины людей, но и своего главы. Тем не менее сражение продолжалось почти весь день и достигало в отдельные моменты большого ожесточения.[1193] К вечеру уцелевшие отряды принцев укрепились в замке Пон-де-Се, но королевская артиллерия начала утром обстрел и принудила гарнизон к сдаче. Король одержал полную победу.

10 августа был подписан мир. Королева должна была вернуться ко двору. Ее союзники получили прощение, но те их должности, которые недавно были отданы другим лицам, остались за последними. Королева выговорила лишь некоторые милости для своих придворных.

В целом же, несмотря на милостивую королевскую декларацию от 16 августа, партия принцев оказалась разбитой.[1194] Она была обезглавлена, и гранды не только ничего не получили, но даже кое-что потеряли. Кроме того, исход смуты разочаровал дворянство. Оно храбро сражалось против сил короля, в то время как вельможи не смогли обеспечить даже руководства военными действиями. В то же время оно видело «истинно королевское» отношение короля к дворянам. Людовик XIII щедро одаривал всех храбрецов и заботился о раненых офицерах, даже если они были из партии принцев. Все это не могло не оживить верноподданнических чувств в груди провинциального дворянчика.

Итог войны в этом и заключался. Города оказали правительству большую помощь, и притом в самый ответственный момент. Они составили его прочный тыл и сорвали тем самым планы грандов. Борьба дошла в 1620 г. до своего логического конца — до сражения, в котором принцы потерпели военное поражение из-за отсутствия в их партии настоящей прочной организации. Королевская армия показала свое превосходство именно в этом отношении.

[1153] Документы, приведенные у Tapié, ук. соч., стр. 172 и 371.

[1154] Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 223–232.

[1155] Tарié, ук. соч., стр. 398–420.

[1156] Это означало присоединение к Испании.

[1157] Mercure français, t. VI, 1619, р. 306.

[1158] Там же, р. 307; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр 140–141; Anquez, ук. соч., стр. 318–320; Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 247 и след.; Pontchartrain, ук. соч., стр. 409. 

[1159] Mercure français, t. VI, 1619, р. 308.

[1160] Tарié. La politique étrangère, p. 429–430; Eго жe. La France de Louis XIII et de Richelieu, p. 139.

[1161] Письмо Пюизье к Леону от 15 октября 1619 г. (ГПБ. Авт. 106, № 67).

[1162] Письмо Пюизье к Леону от 30 октября 1619 г. (ГПБ. Авт. 106, № 30).

[1163] Характерно, что современники обходят это заявление почти полным молчанием.

[1164] Письмо короля к Леону от 8 января 1620 г. (ГПБ. Авт. 31, № 54) и письмо Пюизье к Леону от 4 февраля 1620 г. (ГПБ. Авт. 106, № 28).

[1165] Mercure français, t. VI, 1619, р. 377 и сл.; Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 142–143.

[1166] Anquеz, ук. соч., стр. 323–326; Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 291–353. — Собственно говоря обещал не король, а Люин и Конде.

[1167] Он напечатан в приложениях к «Négociations» Жанена (стр. 688–692).

[1168] Jеannin. Négociations, стр. 690.

[1169] Mercure français, t. VI, 1620, рр. 257–260.

[1170] Термин procureur означал как прокурора, так и стряпчего.

[1171] Увеличение жалованья означало предварительное внесение чиновником дополнительной суммы за должность, т. е. новый заем; процентами на этот новый взнос было соответствующее увеличение жалованья.

[1172] Mercure français, t. VI, 1620, р. 263; Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 330.

[1173] Mercure français, t. VI, 1620, рр. 272–273.

[1174] Там же, рр. 270–274.

[1175] Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 373; Flоquеt, ук. соч., т. IV, стр. 333; Pontchartrain, ук. соч., стр. 412–413.

[1176] Mercure français, t. Vï, 1620, p. 322. — События этой войны подробно изложены в кн. Е. Paviе. La guerre entre Louis XIII et Marie deMédicis 1619–1620, Angers, 1899.

[1177] Pontchartrain, ук. соч., стр. 414; Duplessis-Mornay, т. II, стр. 373. — Мария Медичи попыталась было опереться на парламенты, используя эти настроения (Richelieu. Mémoires, t. 3, рр. 31, 35).

[1178] Rohan, ук. соч., стр. 516.

[1179] Flоquеt, ук. соч., тт. IV, стр. 333 и сл.

[1180] Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 148; Pontchartrain, ук. соч., стр. 414.

[1181] Richelieu. Mémoires, t. 3, р. 82. — Как только королевская армия приблизилась к военным силам принцев, забота о кавалерии стала для короля едва ли не главной (Mercure français, t. VI, 1620, р. 325 и сл.).

[1182] Pontchartrain, ук. соч., стр. 415.

[1183] Они особенно надеялись на длительную задержку королевской армии у Кана, цитадель которого была сильно укреплена.

[1184] Mousnier, ук. соч., стр. 255–256. — Парламенты не замедлили выразить королю свою верность (Mercure français, t. VI, 1620, р. 319).

[1185] Mercure français, t. VI, 1620, pp. 291–315; Fоntenау-Маrеuil, ук. соч., стр. 147–148.

[1186] Mercure français, t. VI, 1620, pp. 315–318.

[1187] Там же, стр. 313.

[1188] Там же, стр. 319–326.

[1189] Rоhаn, ук. соч., стр. 515–516.

[1190] Mercure français, t. VI, 1620, р. 328.

[1191] Там же, стр. 328–330.

[1192] Там же, стр. 330–331.

[1193] Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр. 150–153. — В циркулярном письме к губернаторам от 8 августа правительство сообщило об очень упорном сражении (combat très aspre — Duplessis-Mornay, ук. соч., т. II, стр. 402). — Все это противоречит словам Ришелье, что сопротивление королю было ничтожным (Richelieu. Mémoires, t. 3, р. 81).

[1194] Mercure français, t. VI, 1620, pp. 331–340.