Франция в начале XVII века (1610–1620 гг.): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Так кончилась последняя в истории Франции попытка самостоятельного правления феодальной аристократии. Несмотря на то, что это правление продолжалось только месяц и вследствие борьбы за власть со старыми министрами и д'Анкром не могло осуществиться в своем полном и чистом виде, все же общий его характер очевиден. Господство вельмож означало феодальную реакцию. Губернаторы встали на путь самовластия в провинциях, казна превратилась в источник для кормления родовитого дворянства. Централизация государства была поставлена под угрозу.

Арест Конде был серьезным шагом, чреватым важными последствиями. Он отнюдь не был неожиданностью; многие предвидели его возможность и считали вероятным насильственное удаление грандов с политической арены. Правительство предвидело эту меру уже при подписании «Иудейского договора. Теперь, после месяца господства знати в Совете и на местах, ее требовала сама логика политической борьбы. Других способов избавиться от пришедшей к власти знати у правительства не было.

Но следует учесть, что правительство не смогло осуществить свой план целиком. Аристократия не была обезврежена, она лишь потеряла своего «законного» главу. В случае ареста всех грандов возможность возникновения гражданской войны была бы ликвидирована или, на худой конец, отсрочена на длительное время. Теперь же она была неминуема. Грандам необходимо было лишь реорганизовать свои силы и подыскать приличествующие условиям демагогические лозунги. На первое не требовалось много времени, а лозунг был налицо: «за короля и против д'Анкра!».

Арест одного лишь принца создавал для правительства еще одно неблагоприятное обстоятельство: гранды могли быть и действительно стали опасны своей антиправительственной агитацией за границей.

Таким образом, обстановка надвигавшейся новой гражданской войны была для правительства неблагоприятной. Основная масса населения: всей страны жаждала мира. Правительство д'Анкра не имело той моральной и политической поддержки, которой в известной мере пользовались старые министры Генриха IV. В глазах подавляющего большинства оно было правительством ненавистного временщика, расправившегося с первым принцем крови, чтобы расчистить себе путь к неограниченному господству. Военные силы принцев в тот момент превосходили королевскую; армию. В их руках находились многие важные укрепленные пункты в восточных провинциях, у них были деньги, полученные по «Иудейскому договору. Грозила осложнениями и международная обстановка. Все союзники Франции в антигабсбургской коалиции[854] прекрасно учитывали минусы правительства и должны были сделать из этого соответствующие выводы.

В день ареста Конде правительство разослало курьеров ко всем губернаторам в города и к своим послам за границей.[855] Мотивируя арест Конде, оно ссылалось на заговор знати, причем Конде был обрисован как жертва этого заговора. Такая интерпретация должна была смягчить нежелательный эффект от сообщения о незаконной мере по отношению к важнейшей персоне и переложить основную вину на прочих грандов.

Больше всего опасений вызывала тревожная обстановка в столице. Однако (любопытный факт!) парижский народ не проявил к судьбе Конде никакого участия и не откликнулся на призывы к его освобождению, исходившие от матери принца, напрасно объездившей все людные улицы и площади. Зато этот же народ неожиданно и с чрезвычайной яростью разграбил дома маршала д'Анкра и его секретаря. Королева послала для наведения порядка отряд гвардейцев; в них стали стрелять, один из дворян был убит, прочие ретировались. Правительство настолько боялось восстания, что вынуждено было проглотить такую «дерзость» и не посмело наказать участников.

Оно попыталось договориться с грандами, чтобы выиграть время. Больше всего надежд Барбен возлагал на Гиза. Но тот заломил за «покорность» королю такую бешеную цену, что согласиться на его условия означало создать своими руками «нового Конде». Гиз пожелал получить пост главнокомандующего (для себя), губернаторство в Лионе (для сына) и пост интенданта финансов (для кардинала Гиза). Сумма этих требований означала исключительное усиление дома Гизов, захват ими военных и финансовых командных постов. Кроме того, учитывая ненадежность обещаний Марии Медичи, Гиз требовал поручительства папского нунция и испанского посла.[856] Он знал себе цену в тот момент. Принцы обещали ему главенство в их партии и командование своей армией, уже насчитывавшей в тот момент 8–9 тыс. пехоты и 1,5 тыс. кавалеристов. Торопясь застигнуть правительство врасплох, они собирались идти на Париж.[857]

Правительство спешно приняло ряд мер. Было решено в кратчайший срок набрать армию в 10 тыс. пехоты, 6 тыс. швейцарцев и 2 тыс. рейтаров,[858] не считая гвардейских полков. На это нужны были огромные деньги, которых в казне не было. Поэтому срочно было проведено одна финансовое мероприятие, анализ которого ясно показывает, что означало присутствие в правительстве д'Анкра финансиста Барбена.

Еще при Генрихе IV Сюлли начал операцию по выкупу заложенного королевского домена, который в ту пору состоял преимущественно из различных принадлежавших короне феодальных поборов. Суть ее заключалась в том, что откупщики должны были выкупить эти права короны и через определенный срок вернуть их в казну. Эффект этого мероприятия должен был сказаться в 1624 г., когда все доходы с домена стали бы полностью поступать в казначейство. Буржуазия и народ связывали с увеличением этих доходов большие надежды, так как оно позволило бы снизить талью и косвенные налоги. Однако в сентябре 1616 г. правительство решило частично аннулировать операции по выкупу домена и снова заложить домениальные поборы в канцеляриях королевских судов (greffes), составлявшие большую долю поступлений с домена.[859] Разрывая договоры с откупщиками, правительство обязано было выплатить им значительную неустойку и взамен этого получало право сразу же снова заложить эти домениальные права тем же откупщикам. Иными словами, оно совершало заем у финансистов на чрезвычайно выгодных для тех условиях. Оно получало разом крупную сумму, но этот заем, заключенный в критический момент, был убыточен для казны и прибылен для кредиторов. Можно сказать, что Барбен обставил эту операцию к максимальной выгоде своей и денежных тузов. Поэтому эта мера вызвала чрезвычайное возмущение в самых широких слоях населения.[860] Рушилась надежда на снижение налогов, и, кроме того, было ясно, что снова началось засилье финансистов.

Решение о проведении этой финансовой операции было объявлено в сентябре одновременно с официальной королевской декларацией по поводу ареста Конде. Оба документа были встречены с огромным недовольством.[861] В королевской декларации обстоятельства ареста принца излагались уже в ином духе, чем в циркуляре, разосланном в день этого события. Раз восстания не последовало и народ отнесся к происшедшему спокойно, надо было извлечь из этого всю пользу. Теперь правительство осуждало поведение Конде и проявляло большую милость ко всем его приверженцам. Всем, кто отказался бы от принца в двухнедельный срок, было обещано королевское прощение. Тем, кто не последовал этому приглашению, грозило обвинение в государственной измене.

Декларация была составлена очень неудачно, в туманных и многосложных выражениях. В ней отчетливо сказалась двойственность политики правительства, остерегавшегося резкого тона по отношению к Конде и одновременно надеявшегося привлечь на свою сторону хотя бы часть грандов и родовитого дворянства. Поэтому обвинения по адресу Конде не могли звучать убедительно и не оправдывали тех крайних мер, которые были осуществлены по отношению к такой важной персоне. По всем этим причинам, но главным образом в силу общего недовольства, эта декларация и манифест короля от 12 сентября вызвали смятение во всей стране. Каждый истолковал эти документы соответственно своим интересам. Лояльные гугеноты были встревожены и раздражены. Надежду на выполнение правительством данных гугенотам обещаний они возлагали преимущественно на Конде как своего союзника. Арест принца заставил отказаться от этих радужных планов. Дюплесси-Морне не постеснялся в письме к королю назвать этот арест «досадным» (fascheux). Он предупреждал короля, чтобы тот не ждал от него столь верной службы, как в прошлую войну.[862] Яснее нельзя было выразить своих намерений.

В Лангедоке и католические и гугенотские дворяне предприняли обычные свои действия. Несмотря на запрещения правительства, часть дворян (5 полков) еще в августе отправилась через Дофинэ в армию герцога Савойского. Как только до провинции дошли сведения об аресте принца, начался местный дворянский мятеж, захват городов, осады и т. п.[863] Король разослал письма влиятельным на юге дворянам, вербуя их в свою армию и обещая вознаграждения и милости.[864] Вопрос о наборе войск как во Франции, так и за ее пределами стал предметом наиболее острого соперничества между грандами и правительством.

Все города, как и год назад, были переведены на осадное положение.[865] После короткой мирной передышки (май — август) для них снова начались трудные времена: стража, караулы, содержание гарнизонов, расходы на укрепление и т. д. Снова по Шампани, Иль-де-Франсу и Пикардии поскакали с развевающимися знаменами кавалерийские отряды дворян, потянулись роты пехотинцев. Снова настала пора невзгод для деревень этих провинций. Принцы стягивали свои войска к Нуайону, королевская армия формировалась у Mo.[866]

Один из главарей феодальной аристократии, губернатор Шампани герцог Невер, державшийся во время второй войны более или менее нейтрально, в августе 1616 г., т. е. еще до ареста Конде, отправился с миссией в Германию и Италию. Основная цель его заключалась в организации крестового похода против турок, но правительство, пытавшееся отвлечь его от этого проекта, поручило ему также выступить перед императором в качестве примирителя Венеции и эрцгерцога Фердинанда, воевавших уже больше года. Франция и в данном случае стремилась ликвидировать конфликт в северной Италии с пользой для себя и с ущемлением интересов Испании.[867] Но не успел Невер выехать из Франции, как его настигла весть об аресте Конде. Он вернулся и присоединился к грандам.[868] Таким образом, теперь. партия принцев включала всех вельмож. Лишь один д'Эпернон не вошел в нее, но вместе с тем ничуть не спешил предложить королю свои услуги. Принцы заключили между собой письменный договор.[869]

После ареста Конде дела за границей приняли неблагоприятный для правительства оборот. Хотя в депеше к Дюморье, французскому послу в Гааге, Манго обрисовал положение правительства в радужных красках и из его слов должно было создаться впечатление, что королевская армия несравненно сильнее противника и что дело грандов заранее проиграно, тем не менее он инструктировал посла, чтобы тот добился от голландского правительства запрещения производить в Голландии набор войск для принцев. В ответ на это Дюморье в письме к королю заверил его в благорасположении к Франции как голландского правительства, так и принцев Нассауских, но в депеше к Манго деликатно пояснил, что аресту Конде следовало бы дать более удовлетворительное объяснение, чтобы побороть дурные намерения многих лиц как в самой Франции, так и за ее пределами.[870] Было ясно, что правительственные декларации встретили в Голландии ироническое отношение. Через несколько дней Дюморье сообщил более точные сведения. В Голландии оказалось много сторонников принцев среди местных влиятельных кругов. Во французский корпус, расквартированный в Голландии (согласно договору Генриха IV о помощи), Бульон прислал рукописный манифест в защиту принцев, и Дюморье боялся, что французские офицеры и солдаты уедут к грандам. Эти опасения подтвердил и полковник французского корпуса, сообщив, что многие из его подчиненных собираются искать счастья (meilleure fortune) в армии принцев. Он считал, что единственным средством, которое могло бы воспрепятствовать массовому отъезду из корпуса, является отнятие от этих офицеров их должностей[871] и замещение их другими лицами. Кроме того, Дюморье настойчиво советовал королю воздействовать на курфюрстов, чтобы те не только запретили наборы для грандов, но и преследовали их вербовщиков. Немецкую конницу он советовал набирать в Клеве и Юлихе как можно скорее, чтобы ее не перехватили принцы.[872]

Правительство уже действовало в этом направлении, информируя Протестантскую унию в выгодном для себя тоне, воздействуя на курфюрстов и герцога Лотарингского, чтобы те запретили набор войск для принцев. Но сведения, поступавшие из Нидерландов и западной Германии, были неутешительны — наборы для принцев шли полным ходом, и местные власти не оказывали им противодействия.[873]

И в Швейцарии дела были не блестящи. В начале сентября французский посол Кастиль получил распоряжение о найме 6 тыс. швейцарцев, согласно действовавшему договору Франции с Швейцарией. Но городской совет Цюриха не согласился на эту меру, якобы из-за угрожающего положения на швейцарских границах.[874] Кастиль созвал конференцию кантонов, но согласие на набор дали только католические кантоны; протестантские отказали. На этой конференции Кастилю пришлось энергично противодействовать слухам, которые распускали в Швейцарии и Германии приверженцы принцев. В особенности оказалось опасным для французского правительства письмо Бульона к бернцам, в котором сообщалось о скором присоединении к принцам всех гугенотов. По всем этим причинам Кастилю не удалось в сентябре собрать нужного контингента швейцарцев.[875]

В Венеции новость об аресте Конде была получена правительством раньше, чем французским послом, и последний не смог изменить неблагоприятного от нее впечатления, так как его уверениям о силе французского правительства не придавали значения и утверждали, что король покинут всеми грандами и находится в тяжелом положении. Эти сведения (как видим, достоверные) были восприняты Синьорией с большим огорчением. Глядя на все события во Франции с точки зрения своих непосредственных интересов, венецианское правительство боялось, что французские части, находившиеся в савойской армии, вернутся на родину, чтобы принять участие в новой смуте, вследствие чего герцог Савойский, враждовавший с миланским губернатором, окажется слабее последнего, и Испания вскоре будет иметь возможность обернуть свои силы против Венеции. К тому же все эти перемены к худшему могли произойти в такое время, когда Франция, обессиленная междоусобицей, не могла бы оказать Венеции нужной помощи.[876]

По тем же причинам был очень встревожен герцог Савойский и настойчиво просил у Франции скорой и сильной помощи.[877]

Насторожилась и Испания. Испанское правительство решило переехать в Валенсию, чтобы быть поближе к Италии,[878] где, как было ясно, должно было произойти первое столкновение двух непримиримых врагов — Франции и Испании. Следует еще раз подчеркнуть, что осторожное поведение испанского короля и его союз с Францией рассматривались не только французским правительством, но и общественным мнением во Франции как явление сугубо временное, за которым должна была последовать война.[879]

Французский посол при императоре,[880] Божи, попал в самое нелепое положение, так как даже в начале октября не имел от своего правительства никаких материалов, кроме злополучной королевской декларации, которая была мало пригодна для дипломатических акций.[881]

Английский посол выразил королеве недовольство арестом Конде и прекратил уже возобновленные переговоры о браке французской принцессы с принцем Уэльским.[882]

Таким образом, французское правительство, получив в течение сентября все эти неутешительные сведения, должно было, констатировать провал своих планов на поддержку иностранных государств и на наем, войск за границей.

В самой Франции обстановка становилась все более напряженной. В Лангедоке началась смута. Встревоженные арестом Конде ларошельцы на следующий же день захватили важную крепость Рошфор, контролировавшую устье Шаранты и закрывавшую доступ к Ларошели с суши. Возможно, что они хотели захватить и Тонне-Шарант, где находилась касса местного королевского сборщика.[883] Д'Эпернон как губернатор Сентонжа вступил с ларошельцами в открытый конфликт. Он созвал к себе дворян Гиени и Гаскони и закупил оружие в Льеже;[884] ларошельцы же попросили помощи у гугенотских грандов и дворян. Началась настоящая война, со стычками, захватом крепостей, судов, боеприпасов и т. д., в которую мало-помалу втянулось все дворянство западных провинций.[885]

Общественное мнение было решительно против войны. Народ боялся разорения и грабежей,[886] буржуазия открыто роптала. Дюплесси-Морне направил старым министрам и оставшимся государственным секретарям (со ставленниками д'Анкра он не желал первым начинать сношения) мемуар, в котором изложил мнение не только гугенотов, но и всех «роялистов», т. е. политических противников принцев. Он указал, что арест Конде не встретил ни в ком сочувствия и что нужно было действовать более осторожно. Новая война страшна и нежелательна, так как неминуемо приведет к тому, что страна будет наводнена иностранными войсками и отдана им на растерзание. Он считал, что Конде должен быть освобожден, а с принцами необходимо заключить мир.[887]

Такой же точки зрения придерживалось огромное большинство во всех слоях населения. Это заставило правительство спешно пойти на мировую. В Суассон были посланы специальные королевские комиссары, которые захватили с собой и секретаря испанского посла. Тот поручился Гизу в надежности обещаний королевы, предлагавшей герцогу пост главнокомандующего королевской армией. Гиз согласился, но не порвал с принцами окончательно. В результате переговоров. 6 октября было подписано соглашение. Гранды получили разрешение остаться в своих губернаторствах (они боялись ареста и ни за что не желали являться в Париж); король согласился оплатить гарнизоны в их крепостях и опубликовал грамоту, обелявшую их действия. Парламент ее зарегистрировал.

Это соглашение не могло быть прочным, и никто не считал его таковым. Правительство уступило потому, что стремилось парализовать агитацию грандов за границей, отвратить иностранные государства от выступлений в пользу принцев и ликвидировать войну Ларошели с Д'Эперноном, грозившую тяжелыми последствиями. Принцы пошли на мировую потому, что от них откололся Гиз, а затем и Лонгвиль, получивший вместо Перонна другую важную крепость, Гам, что означало изгнание д'Анкра из Пикардии.[888] Но обе стороны набирали войска и укрепляли города.[889]

Перемирие с принцами было использовано правительством в первую очередь для исправления неблагоприятного положения, сложившегося за границей.

В Швейцарии известие о перемирии (которое было изображено французским послом в соответствующих мажорных красках[890]) принесло перелом, и Кастиль вскоре смог переправить во Францию 4 тысячи швейцарцев.[891] В Милан был послан французский представитель, который почти уладил конфликт с Савойей, а затем получил инструкцию отправиться в Венецию, чтобы помирить венецианцев с эрцгерцогом Фердинандом. Таким образом, наметился поворот к лучшему и в северное Италии.[892]

[854] В данном случае несущественно, что союзы были не оформлены и коалиции в точном смысле слова еще не было. Речь идет о сути международных отношений, в тот период.

[855] Для нижеизложенных событий источниками являются все мемуары, донесения резидентов и т. д., совпадающие почти полностью.

[856] Zеllеr, ук. соч., стр. 315.

[857] D'Estréеs, ук. соч., стр. 148–149.

[858] Zеllеr, ук. соч., стр. 316.

[859] Arrêts du conseil d'Etat, décembre, 1616. (рукопись в BN, f. fr., 18190, ff. 411–413, 453'–458'. Фотокопия в ГПБ, Франц. Q IV, 220).

[860] Legrain, ук. соч., стр. 313; Zеllеr, ук. соч., стр. 316.

[861] Zеllеr, ук. соч., стр. 317.

[862] Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 987 и сл. — Подчеркнем еще раз, что Дюплесси-Морне прекрасно выражает интересы и мнения значительной части гугенотских городов.

[863] Devicet Vaissète. Histoire générale du Languedoc, t. V, p. 513.

[864] Portai. Une lettre missive de Louis XIII, (Bull. hist. et philol., 1906, pp. 75–78). — Аналогичные письма были, безусловно, разосланы многим дворянам.

[865] Documents d'histoire, 1910, р. 482.

[866] D'Estrrées, ук. соч., стр. 149; Bull, du bibliophile 1909, рр. 305, 342; Documents d'histoire, 1910, p. 483; 1911, pp. 11–12, 14.

[867] Bull, du bibliophile, 1909, pp. 127–137, 182–190; 1910, pp. 60–62.

[868] Там же, 1909, стр. 305, 344–345, 385–387; 1910, стр. 28–29, 56–57; Mercure français, t. IV, p. 210–213.

[869] Richelieu. Mémoires, t. II, p. 94, note 3.

[870] Documents d'histoire, 1910, p. 486–492.

[871] Не следует забывать, что эти должности были продажны, как и все прочие военные должности, и составляли собственность офицеров.

[872] Documents d'histoire, 1911, р. 23–28, 328–329.

[873] Там же, 1911, стр. 13–18, 22–25; Bull, du bibliophile, 1910, р. 64–66, 380–384.

[874] Имелась в виду угроза со стороны Савойи.

[875] Bull, du bibliophile, 1909, рр. 298–301; 1910, рр. 373–378; Documents d'histoire, 1911, рр. 323–332; Archiv für Schweiz. Geschichte, 1843, S. 200.

[876] Documents d'histoire, 1911, pp. 15–17; Bull, du bibliophile, 1910, pp. 57–60.

[877] Documents d'histoire, 1910, pp. 480–481; 1911, pp. 321–322.

[878] Там же, 1910, стр. 484–485.

[879] См., напр., Duplessis-Мornaу, ук. соч., стр. 981.

[880] Двор находился в те годы в Праге.

[881] Bull, du bibliophile, 1910, р. 68.

[882] Pontchartrain, ук. соч., стр. 370.

[883] Véritable discours de Мг. le duc d'Espernon, 1616 (Documents d'histoire, 1910, p. 170).

[884] Bull, du bibliophile, 1910, p. 65.

[885] Pontchartrain, ук. соч., стр. 371 и сл., и во всех других источниках.

[886] D'Autrеvillе, ук. соч., стр. 696 и 720.

[887] Duplessis-Mornay, ук. соч., стр. 995 и сл.

[888] Fontenay-Mareuil, ук. соч., стр 111–112; Legrain, ук. соч., стр. 327–328; D'Estrrées, ук. соч., стр. 151–154.

[889] Bull, du bibliophile, 1910, рр. 409–410.

[890] В конце октября всем французским послам и представителям за границей была дана очень оптимистическая информация о ликвидации смуты (Tарiе. La politique étrangère, p. 17, note 4). Она не соответствовала истинному положению вещей.

[891] Archiv für Schweiz. Geschichte, 1843, SS. 201–202.

[892] Documents d'histoire, 1911, p. 333; Bull. du bibliophile, 1910, p. 147–150.