Мои современницы: читать начало книги онлайн

Наконец св. Амульфию посвящают в монахини, и с той поры она называет Христа Son Epoux Céleste[108]. Видения продолжаются, и разговоры делаются столь необычайны, что, иной раз, Ирина, неожиданно для самой себя, принималась громко хохотать. Впрочем, тотчас же вслед за смехом упрекала себя и с ужасом думала: «Что же это я делаю, Господи! Ведь она же была святая».

С каждой страницей смущение охватывало Ирину. Что если среди Soeurs Mauves найдутся такие же святые? Что если, Боже упаси, она сама станет святой? Ирина пробовала утешать себя тем, что дело происходило в XVII столетии, во времена невежества и темноты, но тут же вспоминала, что то был век Корнеля, Расина, Мольера, остроумной m-me de Sévigné[109] – золотой век французской литературы. К тому же весь строй католического монастыря удивил ее. Ирина воображала его в виде убежища женщин, разочарованных в свете, ищущих тихого пристанища, где бы в молитве и чтении святых книг могли они окончить свою жизнь. Отношения монахинь друг к другу Ирина представляла себе дружественными и вежливыми, в роде отношений благовоспитанных людей, живущих в одном и том же отеле и ежедневно встречающихся за обедом. На деле оказывался суровый устав, где Ирине придется подчиняться настоятельнице, женщине, быть может, ограниченной и мелочной, которая станет, в виде подвига добродетели, заставлять ее есть противные ее организму кушанья или поручить ей занятия, несвойственные ее характеру.

Ирина ужаснулась своему легкомыслию. Ничего порядком не разузнав, намечтав себе поэтическое существование, она чуть было не лишила себя свободы, которой до сих пор пользовалась. Что, если она испугается, увидав вблизи этот чуждый ей мир, захочет бежать, а возврата уже не будет?

Ирине припомнились все россказни о том, как в католических монастырях умеют прятать ненужных жен, лишних дочерей, так что их более и не найдешь. Ирины, к тому же, и искать было некому, до того одинока была она на свете. Храбрая доселе девушка в первый раз в жизни почувствовала страх, и мысль о Гжатском, как о покровителе, пришла ей в голову.

«Да, этот человек в обиду не даст, – думала она, – хоть со дна моря да достанет своих друзей».

Ирина бросила взволновавшую ее книгу, но беспокойство не проходило. Ассизи потеряло в ее глазах свое очарование, и она воспользовалась наступившей дурной погодой, чтобы ускорить свой отъезд.

Вернувшись в Рим, Ирина немедленно послала за Гжатским.

– Как не совестно было вам, – упрекала она его, – привозить мне эту ужасную книгу! Что у вас была за цель? Какую пользу могла она мне принести?

– Я хотел открыть вам глаза на монастырскую жизнь. До сих пор вы видели лишь наружную, так сказать, декоративную, сторону монастыря. Вот я и решил показать вам, что скрывается за очаровательным фасадом.

– Но ведь св. Амульфия жила в XVII веке. С той поры взгляды могли измениться, – слабо протестовала Ирина.

– Только не в монастырях! Там ничего не могло измениться, потому что сама монастырская жизнь не нормальна. Люди созданы жить в мире, вместе работать, вместе веселиться, наслаждаться всем, что может дать им жизнь. Только при этих условиях и могут они сохранить свое душевное равновесие. Стоит им уйти из мира, уединиться с какою-нибудь idée fixe, в роде спасения своей собственной души, чтобы равновесие это было нарушено. Тотчас же начинаются галлюцинации, видения, дьявольские искушения, столь обычные в монастырях. Если теперь во Франции и закрывают монастыри, то делают это не масоны, как принято говорить, а закрывает их наука, во Франции всегда идущая впереди, всегда говорящая последнее слово. Несомненно, что в свое время монастыри принесли человечеству большую пользу. За исключением тех сравнительно редких случаев, когда заточали в монастырь насильно или искусно соблазнив неопытные души и этим губили здоровые натуры, в монастырь шли, главным образом, люди, чувствующие влечение к монашеской жизни, другими словами, не совсем нормальные. Монастыри оказывали огромную услугу обществу, удерживая в своих стенах эротичек, истеричек, всякого рода маньяков, которые несомненно принесли бы вред людям, оставаясь в миру. Вредили они иногда уже будучи постриженными, лишь только по ошибке попадала в их руки власть. Стоить припомнить испанскую инквизицию со всеми ее утонченными пытками, в которых эти больные люди давали выход своему жестокому сладострастью.

В монастырях этих больных не только держали, но еще и лечили. Наука говорит, что тишина, спокойная правильная жизнь вдали от раздражающих житейских впечатлений отлично действует на душевнобольных. Монастыри, к тому же, основывались в большинстве случаев в прекрасной здоровой местности. Почти все нынешние германские и швейцарские санатории и люфткурорты[110] построены на развалинах бывших монастырей или вблизи их. Основатели монастырей знали, какого рода субъекты населят их, и что именно им потребуется. Повторяю: монастыри сослужили человечеству великую службу, заменяя дома душевнобольных и санатории, о которых в старину не имели понятия. Теперь же, когда они появились, монастыри более не нужны и их закрывают.

Если в России их не уничтожили и долго еще не уничтожат, то главное потому, что монастыри заменяют простому народу наши поездки за границу. Людям, вообще, необходима перемена; северному же обитателю с его унылым холодным климатом она особенно нужна. Англичане давно это поняли и для поддержки энергии и здоровья каждый год путешествуют. Куда бы девался русский крестьянин или его несчастная баба, если бы не существовала возможность уходить от времени до времени на богомолье? Новые места, новые встречи, новые люди – всё это успокаивает больные нервы, поднимает дух, укрепляет тело. Монастыри знают это и охотно принимают и кормят богомольцев.

Гостеприимством особенно отличается Валаамский монастырь. Глупый Петербург и не подозревает, как много он обязан Валааму своим душевным здоровьем. В то время, когда разные благотворительные общества только начинают филантропические пикники и поездки, валаамская братия давным-давно завела собственные пароходы и скромно, не крича и себя не рекламируя, перевозит богомольцев за ничтожную, всем доступную, плату на Валаам.

Там монахи ласково и равно всех встречают, кормят немудренными кушаньями, катают по островам на лодках и катерах. Сколько очаровательных впечатлений вынесли петербургские бедняки из этих поездок летом, когда вся северная природа ликует! Иной несчастный подросток, живя круглый год в петербургских подвалах, и не узнал бы без валаамского монастыря, как прекрасен мир Божий! Честь и слава валаамской скромной братии! Они истинные христиане, ибо делятся с другими тем, что Бог создал лучшего: дивной природой!

Русские монастыри оказывают также большую услугу народу своим прекрасным пением. Потребность музыки не составляет привилегии развитых классов общества, как многие ошибочно думают. Умные, образованные люди часто совсем не слышат музыки, в то время, как безграмотный сиделец, бедный чернорабочий ее понимает и ею наслаждается. Сходите в большой собор Александро-Невской лавры в день Рождества или Пасхи. Нигде, ни на каких концертах, вы не увидите таких сияющих счастливых людей. Два-три часа подряд стоят они, забыв всё на свете и нежась в чудесных звуках.

В каждой бедной и малокультурной стране монастыри дают народу ту тишину, музыку и поэзию, в которой нуждается его душа. Лишь тогда, когда народ богатеет, сам себя образовывает и развлекает, исчезает потребность в монастырях. Наивные люди видят в их исчезновении падение христианства, забывая, что монастыри существовали задолго до рождения Христа и в Индии, и в Китае. Не христианство выдумало их, а существовавшие уже в то время монастыри приспособили себя к христианству. Собственно же они совершенно чужды христианским идеалам, ибо учение Христово прежде всего учение деятельное. Несравненно более подходят к Евангелию религиозные трудовые общины с больницами, школами и приютами, что открываются теперь вместо прежних монастырей. Появление их вполне понятно. Кроме душевнобольных в монастыри шли также люди здоровые, обладающие «высшим душевным здоровьем», если можно так выразиться, которые чужое счастье, чужие интересы ставят выше своих. Подобные монахи и монахини не довольствовались постом и молитвою, а тотчас же придумывали себе занятие. Одни основывали школы и коллегии, другие ухаживали за больными, третьи уезжали миссионерами в дальние страны. В сущности они лишь носили монашеское платье, на самом же деле по-прежнему жили с людьми, любя и помогая им, разделяя их интересы и горести. Вот эта-то здоровая часть монашества теперь, по закрытии прежних монастырей, и спешит основать новые, но, уже, на других началах. Общины эти появились и в России, и дай Бог им успеха! Но в подобную общину таких людей, как вы, Ирина Павловна, никогда не потянет.

– Почему?

– Да потому, что вы – больной человек, и прежние монастыри, мистические и созерцательные, живущие между небом и землею, кажутся вам несравненно симпатичнее и привлекательнее.

– Чем же я больна? – недоверчиво улыбаясь, спросила Ирина горячившегося Гжатского.

– Вы больны отвращением к действительной жизни, презрением к живым людям. Такая болезнь поражает обыкновенно детей и внуков писателей, ученых, художников, актеров, отчасти чиновников, из тех, что всю жизнь имели дело с одними бумагами. Чрезмерная работа ума в ущерб физической жизни не проходит даром, и за нее платятся потомки. Их всегда тянет к воображаемой фантастической жизни. Действительная жизнь кажется им скучной и бесцветной. Едва выйдя из детства они, как древний Израиль, вступают в борьбу с Богом. Они отказываются принять созданных Им людей со всеми их пороками и недостатками. Они сочиняют своих собственных фантастических героев и требуют, чтобы Бог их оживил. Этим презрением к природным свойствам человека отличаются в особенности женщины. Редкая девушка, выходя замуж, не мечтает переделать мужа на свой лад. Страстного человека хочет она обратить в монаха; мрачного, любящего уединение мужа собирается сделать блестящим светским кавалером; натуру жизнерадостную и общительную силится запереть в узкий круг мелких семейных интересов. И ведь ни минуты не сомневается, несчастная, в возможности успеха!

«Стоит только, – думает она, – хорошенько пристать к мужу, да почаще ему надоедать, и всё будет по-моему».

Иная в подобной переделке мужа на свой лад губит свое счастье, но до конца жизни не понимает своей ошибки. Разумеется, это забавное свойство многих жен доказывает лишь то глубокое невежество, в котором до сих пор пребывают женщины, несмотря на внешнюю, часто блестящую, их литературную начитанность. Будь они образованнее, то поняли бы, что Бог ради их удовольствия не может изменить раз созданного человека. Несмотря на всю простоту этой мысли, немногие женщины способны ее понять. Большинство спешит уйти от жизненной прозы в оперы, романы, мечты и тем еще более отдаляются от людей. Инстинктивно чувствуют они, что рождены для счастья и мучаются, не умея его найти. Время идет, и наступает «разочарование в людях», вернее, разочарование в том, что живые люди не походят на тех фантошей[111], что выдумала их фантазия. Начинается ропот на Бога и споры с Ним.

– Пошли мне такого человека, какого мне хочется – молят они искренно, часто с горьким плачем – и тогда я буду счастлива, поверю в Твое могущество и благословлю Тебя. Я презираю тех низких и порочных людей, которыми Ты меня окружил, и я страдаю от этого презрения. Я жажду преклониться перед существом высшим, перед человеком, у которого были бы одни добродетели и на которого я всю остальную жизнь мою могла бы смотреть с благоговением.

Что может ответить Бог на подобные, повторяю, искренние, глубоко выстраданные молитвы? Они остаются без ответа, и мало-помалу ропот сменяется неверием.

– Если бы Ты существовал, – с горечью думают несчастные, – то обратил бы внимание на мои страданья. Если молчишь, то, значит, Тебя нет!

В результате загубленная жизнь без счастья для себя, без пользы для других.

Лечить таких больных следует с детства. Надо искусственно воспитывать в них интерес к жизни. Запретить романы и оперы, учить их естественной истории и медицине, заставлять их работать в больницах, победить в них отвращение к физической жизни человека, которое у всех мечтателей особенно сильно развито. Необходимо заставлять их наблюдать окружающих людей, записывать свои наблюдения, делать из них логические выводы о дальнейшей судьбе этих лиц. Словом, чтобы удержать подобных больных на земле, надо суметь убедить их в том, что в мире нет ничего интереснее человеческой души. Лишь тогда, когда наблюдения сделаются их привычкой, их потребностью, поймут они смысл жизни. Не презрение к людям, а глубокая жалость наполнит их сердце. Да и возможно ли, в самом деле, смотреть без сожаления на этих несчастных, страдающих глубокими нравственными болезнями. Злоба, жадность, зависть, сладострастие, жестокость – всё это душевные недуги, ожидающие своего доктора и своего лекарства.

– Это – грехи, а не болезни. Вы проповедуете какое-то новое учение.

– Это оно только вам кажется новым, на самом же деле оно старо, как мир. Еще Шекспир гениально описывал нам в «Отелло», как человек заболевает ревностью; в «Гамлете» рисовал душу, парализованную чрезмерным самоанализом. Прочтите монолог пушкинского «Скупого рыцаря» и вы согласитесь, что это монолог безумного[112]. Сравните его со «Скупым» Мольера и вы увидите, что оба гения подметили одну и ту же характерную черту скупых – ненависть к своим детям. Спросите докторов, и они скажут вам, что почти все душевнобольные теряют способность любить и интересоваться близкими им людьми, иногда даже чувствуют к ним вражду.

[108] Свой Небесный Супруг (фр.).

[109] Мадам де Севинье (1626–1696).

[110] Германизм: климатический (букв.: воздушный) курорт.

[111] Галлицизм: кукла, марионетка.

[112] Один из излюбленных текстов Ф. М. Достоевского.