Мои современницы: читать начало книги онлайн

Да и не один Шекспир, не один Пушкин, не один Мольер, а вся наука, вся литература за несколько веков подготовляет нас к этому «новому», как вы его называете, учению. В душе мы давно уже его приняли и с ним согласились. Мы только громко не хотим его признать, ибо оно разрушает все наши законы, все наши религии, весь тот древний склад жизни, которым мы живем. Мы до сих пор не вышли еще из средневековых идеалов. Нам жаль расстаться с адом, который мы также живо представляем себе, как и Данте; с тем раем, который в нашем воображении столь же бесцветен и скучен, как и дантовский. Но время идет, и мы заканчиваем собою Средние века. Новый мир начнется тогда, когда люди осмелятся, наконец, провозгласить, что нет ни грешников, ни праведников, а лишь больные и здоровые люди. Что здоровый человек найдет рай и на земле, а больной живет в таком аду, какой не приснится самому пылкому воображению. Только тогда поймем мы Евангелие. Всё это время, все эти девятнадцать веков, мы совсем его не понимали, а лишь хранили, чувствуя, что оно нам со временем понадобится. Нам ясна станет любовь Христа к «грешникам». Мы и сами будем жалеть этих больных. Ведь не приходит же нам на мысль ненавидеть сумасшедших, сердиться на них или же наказывать их. Так же станем мы относиться ко всем злым, сладострастным, завистливым людям, глубоко их жалея за тяжелые недуги. Учение Христа, столь трудно раньше выполнимое, станет легко и понятно.

– Позвольте, а как же убийцы? Их тоже прикажете пожалеть и умиляться их душевным страданьям?

– Прикажу. Убийцы – наиболее тяжелые из всех душевнобольных и заслуживают особенного внимания. Не знаю, как вы, а я с величайшим интересом читаю отчеты о смертных казнях. Во Франции всякого приговоренного тотчас осаждает туча репортеров. В мельчайших подробностях сообщают они публике, что́ убийца съел, сколько выпил, как спал, что сказал. В этой погоне за лишней строчкой часто дают они драгоценные факты. Вот, на днях, читал я, как в одном провинциальном городке гильотинировали отцеубийцу. Зарезал он старика отца чрезвычайно хладнокровно, чтобы поскорее получить после него маленькое наследство. Попался очень скоро, как и вообще попадаются эти больные люди. Сидя в тюрьме, поражал всех своим глубоким равнодушием к убитому отцу, да и к собственной судьбе. Приговор его на минуту ошеломил, но тотчас же он наивно и доверчиво сообщил своим сторожам, что надеется сохранить бодрый вид на эшафоте, лишь бы ему перед выходом дали выпить белого вина и черного кофе. Это желание показать себя перед другими молодцом – одно из примитивнейших людских чувств. Чем ниже развитие человека, тем больше ценит он похвалу соседа. У натур высших интерес к общественному мнению всегда понижается, а иногда и совсем пропадает.

Желание убийцы исполняется. Выпив вина и кофе, выходит он из тюрьмы молодцом в сопровождении священника, который ни на минуту его не покидает. Взойдя на эшафот, убийца обращается с речью к собравшемуся народу, уверяет его, что раскаивается в совершенном им тяжком преступлении и жертвует полученное наследство на добрые дела. Всё это – фразы, внушенные ему священником для назидания публики. Преступник повторяет их, как попугай, всё ради того же общественного мнения. В душе он никакого раскаянья не чувствует, иначе, конечно, не выказал бы раньше того равнодушия к отцу, которое так изумляло его тюремщиков.

Комедия, наконец, кончается. Убийца, довольный своей благородной позой, повертывается, видит нож гильотины, и в нем просыпается зверь. Он рвется, кусается, кричит и борется; он дорого продает свою жизнь. Четыре других зверя накидываются на него и тащат под нож. Народ сумрачно наблюдает отвратительную сцену и молча расходится.

«Народ, – пишет наивно репортер, – присутствовал при торжестве правосудия, но вместо радости испытывал тяжелое чувство неудовлетворенности».

Еще бы же нет! Какие законы не изобретайте, какие религии не придумывайте, инстинкт человека и был, и будет единственным верным законом и религией. Инстинкт подсказывает ему, что он совершил ошибку. Человек не понимает, в чем именно ошибка, но мучается ею.

Тот же инстинкт заставляет людей делать многое, заведомо противное их убеждениям. Помню, повезли меня как-то осматривать новую, по последнему слову науки выстроенную, каторжную тюрьму, в которую еще не перевели арестантов. Строитель с гордостью водил меня по огромным светлым палатам с превосходной вентиляцией, показывал гигиеничные койки и умывальники, роскошную баню, кухню со всеми новейшими приспособлениями. Правительство выстроило преступникам эту великолепную санаторию вероятно в награду за совершенные ими преступления. Предоставив добродетельному мужичку голодать и холодать вволю, оно на взятые от него деньги давало преступникам теплую казенную квартиру, сытный стол, освещение и платье. В ответ на мое недоумение тюремный инспектор объяснил мне, что наказание заключается в лишении свободы. Хорошо объяснение! Свобода дорога тому, кто может ею воспользоваться. На что она всем этим жалким парням, что водку, да махорку считают высшим благом жизни? И то и другое могут они получить в тюрьме да вдобавок еще разудалое, развеселое общество. Подобные тюрьмы представляют насмешку над правосудием, глумление над здравым смыслом. Всё это могли бы вы сказать правительству и… были бы неправы. В том-то и дело, что человек отказывается еще признать новое учение, с презрением от него отмахивается и в то же время инстинктивно строит уже не тюрьмы, а санатории. Как всегда, инстинкт видит дальше, чем ум.

Недалеко то время, когда тюремные надзиратели (которые находятся в этих санаториях лишь по недоразумению и нечаянно перевезены из старых тюрем вместе с ветхими остатками прежнего инвентаря) будут заменены докторами. Тогда-то и начнется настоящее оздоровление общества, а не одна лишь наивная изоляция острых заболеваний или же уничтожение больных людей, как бешеных собак.

– Но разве возможно подобное лечение? Ведь это же мечта!

– Почему мечта? Многое уже сделано, хотя медицина едва лишь выходит из пеленок. В будущем несомненно предстоят великие открытия, следует только дать возможность и средства для опытов. И теперь уже они повсеместно делаются. Вот, на днях, читал я в газетах, как известный итальянский профессор, директор гинекологического института, объявил на конгрессе, что по его наблюдениям все женщины-преступницы страдают тяжкими женскими болезнями и предлагал вместо тюрем помещать их на лечение в гинекологические лечебницы. Вы только сообразите, как нелепо выходит, что женщину казнят или заключают навеки в тюрьму, лишь потому, что она нуждается в операции. Еще нелепее думать, что в будущей жизни она будет гореть в вечном огне, потому только, что при рождении ею детей присутствовала неумелая акушерка.

Да и сколько таких случаев встречается нам на каждом шагу! Помню, одна родственница признавалась мне, что в молодости страдала обидчивостью. Ей казалось, что все над нею смеются, все ее не любят и хотят оскорбить. Страдания ее были ужасны и чуть не довели ее до ненависти к человечеству. К счастью, она напала на хорошего доктора, который значительно поправил ее нервы. Одновременно с этим улучшением исчезла столь мучившая ее обидчивость. Теперь, когда она чувствует приступ обиды, то посылает в аптеку за бромом и вновь выздоравливает.

– Вы шутите, Сергей Григорьевич!

– Ничуть! Мы сами могли бы помочь докторам, если бы захотели над собою наблюдать. Как люди, заболевая, тщательно примечают все признаки своего физического расстройства, стараясь определить какой из их органов болен, и соответственно с этим ищут полезных им вод и лекарств, так, впоследствии, люди будут также тщательно изучать свои душевные недуги и лечить зависть, злобу, жадность, как теперь лечат печень или почки…

Вы смеетесь, Ирина Павловна! Но мало ли новых взглядов кажутся нам странными, а через пятьдесят-сто лет делаются обыденными. Мы лишь временно забыли старинное мудрое «познай самого себя»[113], а захотели бы его вспомнить, то и сами бы могли себя вылечить: в каждом человеке заключается огромная сила самооздоровления. Ведь наши христианские исповеди, то что католики называют examins de conscience[114] – не что иное, как наблюдения над самим собою. В прежние времена люди причащались, а следовательно и исповедывались, каждое воскресение. Раз в неделю вменялось им в обязанность критически взглянуть на свои поступки, решить, какие из них грешные (другими словами ненормальные), мало того: посоветоваться относительно их со своим духовником, человеком, выбранным всей церковью из наиболее уважаемых и добродетельных людей (т. е. наиболее здоровым человеком во всей христианской общине). Несчастье всех великих постановлений в том, что мудрый и полезный человечеству акт, установленный гениальными людьми, попадает затем в руки бездарностей, не понимающих его истинного смысла и обращающих его в машинальный обряд, от которого воротит всякого искреннего человека.

Наблюдения над самим собою значительно облегчило бы нам жизнь и многое бы в ней разъяснило. Вот, например, вы, Ирина Павловна, искренно убеждены, что не вышли замуж от того лишь, что не встретили на своем пути достойного вас человека. На самом же деле причина была другая. Вы просто чувствовали отвращение к реальностям брака: сожительству с мужем, рождению детей, кормлению и няньчанью их. Как всем мечтательницам вам была противна эта проза и вы, почувствовав к кому-нибудь влечение, спешили найти предлог, чтобы не идти за него замуж. Вы искали в нем одни недостатки, раздували их, придумывали их и всячески старались уверить себя, что он вас не достоин.

К тому же брак был бы слишком резким изменением всей вашей жизни, а вам, как больному человеку, всякая, даже маленькая, перемена тяжела. Каждое пустое решение стоит вам многих кошмаров, сопровождается биением сердца, слезами, расстройством нервов. Такие люди, как вы, соглашаются терпеть недостатки своей квартиры, лишь бы ее не менять; выносят тиранию слуг, не имея сил отыскать других. Любопытно, что отвлеченные теоретические решения необычайно легко такими людьми принимаются. Найти, например, дачу и в нее переехать страшно трудно, но эмигрировать очень легко. Стоит лишь прочесть красивое описание Рима и, прощай Россия! Ты мне больше не нужна, я еду в Италию и делаюсь итальянкой!

– Полноте, Сергей Григорьевич! Ведь это всё шарж и говорится для красного словца. Уверяю вас, что я всю жизнь мечтала о замужестве. Если бы вы знали, какие трогательные сцены семейного счастья я себе представляла! Это было всегда моим любимым наслаждением.

– Охотно верю. Мечтать мы великолепно умеем. В мечтах мы всегда необычайно деятельны: переплываем океаны, основываем колонии, вводим идеальное управление и умираем королем или, по меньшей мере, президентом республики. В действительной жизни мы стонем, мы несчастны, когда нам приходится ехать в банк и хлопотать о получении процентов с капитала, приобретенного нашими более энергичными предками.

– Всё это неправда! Всё это насмешка!

– Хотите я вам докажу свои слова примером?

– Ну, докажите.

– Вы меня считаете карьеристом?

– Конечно, нет! Какой же вы карьерист!

– Значит, в вашем мнении я – честный человек и достоин уважения?

– Ну, да, разумеется.

– В таком случае, чтобы вы сказали, если бы я предложил вам быть моей женою?

– Что вы, Сергей Григорьевич! Я слишком стара для брака.

– Ну, вот, я вас и поймал! Как дело зашло о свадьбе, у вас сейчас же нашлась отговорка.

– Но ведь это же правда! Если вы хотите жениться, то вам следует выбрать молодую девушку, у которой могли бы быть дети.

[113] Античное изречение, приписываемое Сократу.

[114] Экзамены совести (фр.).