— Но ты же не затягиваешься?
— Нет.
— Правильно, потому что затягиваться нельзя.
Она посмотрела на дедушку.
— Дед, а помнишь, — начала она, — помнишь, кто нас приучил к табаку?
Он не ответил, а бабушка облизала липкий краешек, так что получился бумажный цилиндр.
— Твой отец! — сказала она.
— Мой папа?
— Ага. Мы на дачу поехали, а он с собой сигареты взял. И сказал, что мы просто обязаны попробовать. Вот мы и попробовали. Правда, дед?
Когда он и на этот раз не ответил, она подмигнула мне.
— Он, по-моему, из ума выживать начал, — сказала бабушка. Поднеся сигарету к губам, она прикурила и выпустила изо рта гигантское облако дыма.
Надо же, а ведь она не затягивается. Прежде я этого не замечал.
Она взглянула на меня.
— Ты голодный? Мы уже поели, но если хочешь, я тебе разогрею.
— Хочу, да, — ответил я. — Я вообще-то ужасно есть хочу.
Бабушка положила самокрутку на край пепельницы, встала и зашаркала в тапочках к холодильнику. На ней было голубое платье до икр. Из-за колготок кожа на ногах казалась светло-коричневой.
— Если все там, то я и сам могу достать, — сказал я.
— Не беспокойся, — отмахнулась она.
Пока бабушка возилась с едой, я повернулся к дедушке. Он любил политику и футбол. Как и я.
— Как думаешь, кто на выборах победит? — спросил я.
— А? — он опустил газету.
— Кто на выборах победит, как по-твоему?
— Ох, это трудно сказать. Но я надеюсь, что Виллок. Хватит с нас тут социализма — это уж точно.
— А я надеюсь, что Кванму, — сказал я.
Он посмотрел на меня. Оскорбленно и серьезно. Хотя нет, потому что в следующую секунду дедушка расплылся в улыбке.
— Ты как твоя мать, — сказал он.
— Да, — согласился я, — не хочу, чтобы человеческая жизнь зависела от денег. И чтобы мы сидели каждый в своем болотце и заботились только о себе.
— А о ком же нам еще заботиться? — спросил он.
— О тех, кто страдает. О бедных. О беженцах.
— Но зачем им приезжать сюда? И зачем нам их кормить? Объясни-ка мне, — попросил он.