Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Лоуренсу было известно, что, несмотря на помощь, которую он получал от Клейтона, его рапорт, переданный в вышестоящие инстанции, не будет рассмотрен еще несколько месяцев, а может быть, и никогда. Штаб в Египте считал, что его секретная служба нужна для того, чтобы собирать данные разведки и выполнять приказы, а не для того, чтобы предлагать планы. Там с раздражением — и, возможно, не без зависти — смотрели на эту маленькую группу, почти свободную от дисциплины, состоящую из людей, которые были военными лишь наполовину, а держались и вовсе не по-военному. Что касается автора рапорта, то его напористая фантазия, слишком длинные волосы, постоянное отсутствие мундира, страсть к мотоциклам и неумение правильно отдавать честь действовали на нервы многим кадровым офицерам[103].

В штабе сначала считали силы турок незначительными. В начале войны армия в двадцать шесть сотен единиц пыталась проникнуть в Египет. В то время как немцы тщательно организовали переход Синайской пустыни, орден дервишей предпринял яростную пропаганду. В Египте было мало английских солдат (шестьсот человек на момент объявления войны); разве стали бы мусульмане Хедива стрелять в своих братьев? Пятнадцать тысяч дромадеров, взятых в племенах, обеспечивали провиант, везли горные орудия и разобранные понтоны, как некогда корабли Рено де Шатильона, пробираясь лишь ночью через безлюдье Моисея, где кличи дервишей отвечали на приказы немцев-инструкторов. В ночь со второго на третье февраля эти Вальпургии[104] песков приблизились к Каналу. На рассвете пришел только один полк. В дело были вовлечены англо-египетские батареи; перед полуднем прибыли английские крейсеры, затопили понтоны[105] — и турецкая армия, на пятнадцати тысячах разъяренных дромадеров, с пехотинцами, составленными в отряды по прусскому образцу и неграми на верблюдах, была обращена в поспешное отступление.

Лоуренс и его друзья утверждали, что это романтическое время прошло; и в этом пункте штаб был с ними согласен. Но большая часть их начальников считала, что война идет не в Египте, а во Франции; если Суэцкий канал будет защищен, долг египетской армии будет выполнен, и свободные дивизии должны быть направлены к Сомму. Наконец, инициатива высылки экспедиционного корпуса принадлежала лишь Лондону.

Лоуренсу было известно и то, что он найдет поддержку в Англии — несомненно, он даже не стал бы писать свой рапорт без уверенности в этом. Как большинство «Незваных», он был связан с хранителем Эшмоловского музея в Оксфорде[106], Хогартом. Они ждали многого от его выдающегося положения в Географическом обществе, от того, что он поддерживал отношения с большинством политических руководителей Великобритании, доверявших его знанию средиземноморского Востока; они знали, что Хогарт, как и они сами, верил в арабское восстание, и был вызван в Каир, как только смог покинуть Лондон. Именно благодаря ему — прямо или косвенно — Лоуренс смог путешествовать по Сирии[107], получить свой диплом в избранной им своеобразной манере[108], участвовать в раскопках в Каркемише[109], предпринять вылазку в Синайскую пустыню, поступить на картографическую службу в Лондоне, и, наконец, в службу разведки в Египте.

Юным студентом он пришел к хранителю музея, доброжелательность которого была известна, за советом. Он готовил работу, где собирался установить, что английская глиняная посуда, в которой усматривали римское влияние, несла черты саксонского влияния[110]. Хогарт считался одним из первых экспертов в Европе по глиняной посуде; теория, последствия которой были существенны для истории английской цивилизации, удивила его; а сам юноша — еще больше.

Одержимый прошлым, равнодушный ко всему, что обычно занимает молодого джентльмена, Лоуренс, казалось, был рожден для того, чтобы вступить в одно из тех особых братств рассеянных, которых называют интеллектуалами, если бы все его страсти не были связаны с деятельностью. Все они тяготели к Средним векам. После глиняной посуды он увлекся доспехами и составил коллекцию муляжей, собранную им со средневековых могил[111]; дальше — одержимость замками-крепостями, и он объездил Англию и Францию на велосипеде, проезжая по двести километров, чтобы лично сфотографировать все эти крепости, так, как он считал необходимым. Он планировал ученый труд об эволюции архитектуры Средних веков, где применялись бы его разнообразные познания[112]. Хогарт обратил внимание на уникальное сочетание достоинств, которое формировалось в этом юноше, что умел быть остроумным, сохраняя серьезное лицо, бывал то робким, то грубым, постоянно искал убежища в истории, отличался манией все контролировать и жаждой действовать: находчивость, храбрость, одержимость прошлым, стремление воплощать свои мечты и характерная для антиквара страсть к неодушевленным предметам — Хогарт узнавал в нем те элементы, часто противоположные, из которых создается великий археолог[113].

Хранитель музея был достаточно разумным человеком, чтобы помогать тем, кому он однажды поверил, вместо того, чтобы их судить. Активная доброжелательность несет с собой свое сознание, как и дружба, как и любовь, и, несомненно, сознание Хогарта было исключительно проницательным, потому что, когда он умер, Лоуренс писал о нем с ностальгической привязанностью: «Никогда он не говорил со мной как со студентом, но всегда — как с личностью… Это единственный человек, который никогда не спрашивал «почему», что бы я ни делал».[114] И все же Лоуренс знал, что он внушал любопытство всем, кого не раздражал. В Оксфорде он посещал три курса и считал их неинтересными; но прочел за три года четыре тысячи книг[115] и выучил четыре языка. Он решил получить диплом по истории. Требовалась отвага, чтобы собираться доказывать в 1908 году, что крестовые походы не подчинили военную архитектуру Запада левантинской, а преобразили крепости сарацинов. Превосходство цивилизации Дамаска над цивилизацией средневекового Запада почти не оспаривалось. И все же молодой человек видел в преемственности форм замков на Западе такую же органическую жизнь, как развитие дерева, где не оставалось места для решающего восточного влияния; и главное, на нескольких рисунках замков Азии, которыми он располагал, он обнаружил норманнские бойницы. Но большая часть крепостей крестоносцев, как и их противников, была едва изучена. Он решил основать свою позицию на фотографиях, а не на утверждениях или гипотезах.

Сирия принадлежала Турции; внутри этой страны, мало кому известной, побывали всего несколько богатых европейцев, в сопровождении эскорта и в благоприятное время года. Хогарт посоветовал своему юному другу спросить совета у Доути[116]: автор «Аравии Пустынной» подходил для этой разведки больше, чем кто бы то ни было; а его книга была из тех, которые Лоуренс ставил превыше всего. «О долгих ежедневных пеших переходах, — отвечал Доути, — не может быть и речи для человека осторожного и хорошо знающего страну. В племенах считают, что каждый европеец, проходящий через их местность, по меньшей мере, таит дурные намерения. Один генерал говорил мне во время британской экспедиции против Аравии, что ни один из его солдат моложе двадцати трех лет, прошедший эту кампанию, не миновал госпиталя».[117] Лоуренс обсудил письмо с Хогартом:

— В общем, — сказал он, — я собираюсь отправиться туда.

— А деньги?

— Я пойду пешком.

— Доути утверждает, что, по крайней мере, необходим мул, чтобы везти багаж.

— Я не повезу багажа.

Одетый, как бойскаут, питаясь простоквашей, хлебом и иногда — фруктами, вычерчивая планы, фотографируя, он прошел Палестину и Сирию. В Оксфорде один сирийский пастор[118] утверждал, что мусульманское гостеприимство позволяет путешествовать почти без денег, и немного научил его арабскому; прежде всего он научил его самому этому гостеприимству. Но впервые в него стреляли: на него напали, и нападавший умчался, «как будто спешил выиграть скачки с препятствиями»[119]; несколько позже его атаковали курды, забрали его фотоаппарат, оставшиеся гроши, большую часть одежды и оставили его умирать (но бросили рядом его документы, не имевшие для них ценности). Турецкая газета объявила, что он был убит, и, когда он вернулся в гостиницу в Алеппо, перепуганный портье попятился назад: «Это же голос покойного мистера Лоуренса[120]…» Он прошел пешком тысячу шестьсот километров, снял планы тридцати шести из тридцати семи замков, которые собирался увидеть, и сообщил о том, что существуют доказательства западного влияния на арабские крепости. Кроме того, он заразился малярией[121]. «Моя прогулка была восхитительной»[122]…

Его просили изучить утраченную технологию изготовления кольчуги из петель[123], и он привез из Алеппо оборудование, приобретенное у последнего из тех, кто делал подобные вещи, а из Тира привез раковины моллюска мурекса, из которого древние добывали пурпур, чтобы лично красить пергамент, в который собирался переплетать свои книги[124].

Хогарт мог видеть в этой долгой прогулке лишь знак выдающейся энергичности характера и духа, поставленных скорее на службу честолюбию, а не фантазии, игравшей для него меньшую роль. Но было в этом волевом юноше что-то смутное, и это не укрывалось от Хогарта. Честолюбие его протеже не имело цели: он был равнодушен к своему диплому с отличием, в котором стояли самые высокие оценки, он, вне всяких сомнений, был так же равнодушен к почету и власти, а также — инстинкт более странный — ко всем формам удовольствий, объединяющих людей. У него было мало друзей, и каждая из этих дружб напоминала убежище. Его любовь к истории имела ту же черту: убежище в прошлом, убежище в относительном одиночестве; Средние века вели его к Востоку; куда вел его Восток? К тем раскопках в Каркемише, на которых Британский музей, под руководством Хогарта, надеялся восстановить цивилизацию хеттов? Лоуренс был там помощником самого хранителя, затем — помощником Вулли, отличался исключительной эффективностью и неуловимой отстраненностью. Хогарт теперь уже знал, что он не был археологом по натуре. Вернувшись на последнюю сессию раскопок, он увидел, что большая стена ограды расчищена, склады заполнены, всё в строгом порядке. Почти всю комнату Лоуренса занимала библиотека — стихи и технические труды; еще там был револьвер, с которым тот упражнялся каждый день, и молодой арабский слуга, очень красивый. Лоуренс больше не был подростком. Помимо раскопок, он возвращался на Восток в долгие периоды каникул (работы прерывались два раза в год), которые проводил, путешествуя по стране, жил, как местные жители, одевался, как араб. Об этой стороне его жизни Хогарт не знал ничего[125], но иногда чувствовал, как проявлялось в нем «послевкусие свободы после тех двух недель на дне Порт-Саида — днем разгружать уголь на пароходах бок о бок с отбросами трех континентов, а ночью спать, свернувшись на волнорезе, которого едва касаются легкие волны»[126].

Какой неизвестный Лоуренс, менее таинственный, но не менее неожиданный, написал те письма, которые получил Хогарт? Его обычной дотошности было далеко не достаточно, чтобы объяснить эту новую метаморфозу, эту волю, часто напряженную, и страсть, которая теперь пронизывала его тон, становившийся, когда он писал, настойчивым и упорным.

Он предполагал, что не единственный предложил бы высадку в Александретте. Но он не собирался ждать исполнения в Каире. Высадка привлекала его сначала, потому что она вынудила бы арабов к восстанию. К восстанию тем более срочному, что оно позволило бы двинуть англо-индийский отряд в Басру, по направлению к Багдаду, в завоеванные местности. Случай участвовать в нем — а не только предлагать из бюро планы высадки, управляя картографической службой армии — представился, и он не мог допустить, чтобы этот случай прошел мимо; четыре дня спустя он снова писал Хогарту:

Глава II.

Его отъезд[131] в Кунфиду был не таким верным делом, как считалось. По многим причинам, и среди первых — его личность. Молодой человек двадцати семи лет, которому на вид нельзя было дать и двадцати пяти; маленького роста, совсем не широкий в кости, с женственным лицом, несмотря на сильную челюсть карикатурного англичанина — сплошь подбородок и зубы — но, вместо сухих губ, обычных для такого типа лица, широкие губы кхмерских статуй, которые то по-детски расплывались в инстинктивной улыбке до ушей, то их уголок опускался в намеренной усмешке, ироничность которой, казалось, была адресована как окружающим, так и ему самому. Вечно без шлема, жесткие ярко-светлые волосы взъерошены; почти всегда без ремня. Небрежный внешний вид — та небрежность, тайна которой известна лишь англичанам, которая не только не придает внешности более низкий класс, но кажется преднамеренной, как маскировка, и не исключает чистоплотности[132].

К тому же он легко переодевался, часто расхаживая по типографиям или картографическим бюро босиком, в одежде бедуина[133], что его функции скорее извиняли, чем навязывали. Мало говорил, с юмором, или точно и внятно, неторопливым, низким голосом[134]. Больше слушал, чем говорил, с напряженным вниманием. Никогда не вступал в споры: выражал свою точку зрения, выслушивал ответ и улыбался, но не отвечал. Создавалось впечатление, что он никогда не говорит, о чем он думает. Но он придумывал неожиданные шутки, которые казались внезапным появлением кого-то другого, как его манеры оксфордского профессора, казалось, не принадлежали тому романтическому бедуину, что был способен исправить по памяти неточные карты местностей, через которые проходил. Как в Оксфорде, он внушал любопытство всем, кого не раздражал.

Его очевидные дарования — восполняли ли они в нем то своеобразие, которую часто называют экстравагантностью? Самым явным была его сила воли. Эта воля, настойчивая, иногда неистовая, как бывает у людей маленького роста, в которой его ирландский юмор не мог замаскировать горечь — когда она не была связана с его личностью? По многим свидетельствам, которые кажутся невероятными, она была почти нечеловеческой: в девять лет[135], повредив ногу в драке на перемене, он вернулся на уроки, опираясь на стену, и оставался до конца уроков два часа; приятели отвезли его на велосипеде домой, где удивленный врач констатировал перелом. Одна из рек Оксфорда[136], протяженная часть которой находилась под землей, считалась несудоходной: он дошел на лодке до ее истока. Из Джебеиля, где на каникулах он продолжал изучать арабский, он вернулся в Каркемиш к условленному дню, проделав пеший переход по заснеженной Сирии, на что не отваживались даже местные жители. Во время исследований Синайской пустыни он однажды ушел без проводника, отстал от верблюдов, но отыскал дорогу; в Акабе, когда турецкий губернатор запретил посещать Фарон, он сделал плот из канистр и добрался до острова; изгнанный на следующий день из округа, он скрылся от конвоя после шести часов пути по пустыне, сделал переход на сто шестьдесят километров по неосвоенной местности и закончил путь в Петре.

Стойкость — лишь самое элементарное качество командира. Должность, которую поручили Лоуренсу, когда Британский музей предпринял раскопки древней столицы хеттов под руководством Хогарта, была должностью мэтра Жака[137] — нужно было одновременно ассистировать, фотографировать, копировать надписи, охранять статуи и, главным образом, контролировать строительные работы. Задача эта считалась нелегкой. Раскопки, очень обширные, находились рядом с тем местом, где немецкие инженеры строили железную дорогу в Багдад: потасовки, бунты, драки шли постоянно[138]. В ходу там был кнут, как в турецкой армии. Лоуренс взял бригадиром главного из вождей разбойников в округе, Хамуди; складывал деньги для оплаты рабочих в открытые ящики, которые доверил охранять ему же. Он стал наполовину инженером, чтобы ставить на рельсы вагонетки, наполовину врачом, чтобы лечить рабочих. Он спал рядом с ними, вечерами слушал их бесконечные истории. Он знал каждого из них не как рабочего, но как личность. Хамуди, любознательному в религиозных вопросах, как все арабы, он переводил Евангелие от Марка. Он охотно говорил со всеми об исламе. Он, к всеобщему ликованию, устроил «водяные горки» на Евфрате. Он внушал им сознательное отношение к тому, чем они занимаются, и к их находкам (за каждую найденную вещь полагалась премия), которые приветствовались салютом и влекли за собой пиры соответственно их важности. Ту работу, которая никогда не была для них ничем иным, кроме формы рабства, Лоуренс превращал в игру или утверждал ее достоинство. Когда из-за недостатка в деньгах работы пришлось приостановить на шесть недель, рабочие решили продолжать: им заплатили, когда пришли деньги.

Вулли замещал Хогарта. Однажды во время его отсутствия, вследствие стычки между рабочими с двух объектов, немцы приказали выпороть одного из людей Лоуренса. Тот явился к начальнику немецкой делегации, Контцену, требуя, чтобы инженер, ответственный за это, принес публичные извинения. Контцен нашел это неплохой шуткой. «Иначе, — сказал Лоуренс, — я возьму дело в собственные руки». — «То есть?» — «Найду вашего инженера, отведу в деревню и прикажу выпороть». Контцен знал, какое влияние молодой англичанин имеет среди рабочих, и что выпоротый человек был невиновен: извинения были принесены. Лоуренсу было тогда двадцать четыре года[139].

Когда турецкий губернатор вилайета отказался сдержать обещания, данные работникам на раскопках, Лоуренс спросил: «Какие из турецких ругательств самые оскорбительные?» Хамуди рассказал. «Пойдем со мной». За пять часов, которые длился путь, Лоуренс бормотал сквозь зубы эти два слова, по временам спрашивая, достаточно ли хорошо его произношение, пока оно не стало достаточно хорошим. Их с церемониями ввели во дворец. Там Лоуренс пришел к губернатору и, указывая на него пальцем, неустанно повторял два ругательства. «О Хамуди, брат мой, — сказал губернатор, — убери от меня эту угрозу, я сделаю все, что он хочет».[140]

В подобных приключениях, где блеф настолько сочетался с храбростью, Хамуди и все рабочие-арабы узнавали одного из своих. И, может быть, самое глубокое влияние Лоуренса на рабочих исходило не от его находчивости, не от технических навыков, не от его стойкости, даже не от его религиозного чувства справедливости, но от того дарования, которым он обладал — не будучи им равным, быть похожим на них. Бедный, абсолютно бескорыстный, щедрый до незнания пределов своей собственности, предпочитающий тот поиск абсолюта, который является самой душой ислама, очень смелый, отличный стрелок, равнодушный к самым редким винам, но любитель хорошего кофе, знаток ковров (которые раздаривал, как только получал), страстно увлеченный генеалогиями и диалектами, уверенный в превосходстве арабского языка Хиджаза над языком Египта так же, как француз ставит язык Расина выше языка Понсон дю Террайля, способный в качестве наказания за простительную провинность рабочего мгновенно намекнуть на скандальные выходки его деда, Лоуренс если не стал арабом, то, по крайней мере, больше не был среди них чужим. Людям нравится больше, чем принято считать, признавать и даже чувствовать превосходство, если это чувство братское.

Это было совсем не то, что обычно считают добротой, во-первых, потому что поддразнивание, иногда жестокое, не было чуждо ему (но лишь по отношению к равным и вышестоящим), а во-вторых, потому что его поведение не имело тех черт, которые неразделимы с общепринятым понятием о доброте. Оно скорее было похоже на христианское милосердие — и, возможно, на всякое подлинное милосердие[141] — сознание братства по жалкому уделу. Не народ царствует в делах сердца, но отчаяние.

Лоуренс проявлял по отношению к любому, кто был в зависимости от него, глубокую неспособность к презрению. По отношению ко всем слабым. Дети в школе Джебейля любили его, потому что он умел чинить их игрушки, но также потому, что он, казалось, говорил с ними, как с большими. Он привел своего брата, в возрасте [трех?] лет, посмотреть на статуи в Эшмолине. «Они живые?» — спросил испуганный ребенок. Вернувшись домой, Лоуренс разбил у него на глазах одну из статуй, чтобы он больше не боялся[142]. Его отношения с женщинами были своеобразными, потому что он видел в них не женщин, а индивидуумов, что часто ощущается как попытка сорвать с них украшения. Доверять — а это совсем не то же самое, что полагаться — было, возможно, существенным [пробел] его натуры, и определенно одним из самых постоянных средств воздействия. Отсюда смутное право требовать от всех не то, что ему было бы наиболее выгодно, но то, что каждый требует от самого себя в лучшие свои минуты. Во время одного из путешествий, которое он предпринял вместе с Хамуди, его свалил тиф. Турецкие власти распорядились, чтобы его вынесли из дома, где они вместе жили. Положение Лоуренса казалось критическим. Они боялись, что, если европеец умрет, его товарища обвинят в том, что он его отравил, и они будут нести ответственность. Хамуди отказался. Вся деревня пришла умолять его, чтобы он смирился. Хамуди был не тем человеком, который испугался бы всей деревни. «Ничего не бойся, — сказал ему Лоуренс, когда пришел в сознание, — вот письмо для моего отца, где я пишу, что, если я умру, ты тут ни при чем». Хамуди так хорошо выходил Лоуренса, что привез его в Алеппо если не выздоровевшим, то, по меньшей мере, вне опасности. На следующий год Лоуренс привез его в Оксфорд. Хамуди прогуливался там в скромном бедуинском наряде. Их останавливали, чтобы сфотографировать; Лоуренс отказывался.

— Что мне предлагают эти люди, а ты отказываешься?

— Дать тебе денег, чтобы они тебя сфотографировали. Ты мог бы уже стать богатым.

[103] Хотя в двух последних абзацах Александретта не упоминается, но, конечно, в деле с высадкой он скорее был ее сторонником, чем действующим лицом. Лоуренс претендует на то, что он инициировал эту идею, которая заняла почти безмерное место в его уме. Он видел в отторжении этого плана не только, в какой-то степени, личное оскорбление, но и главную ошибку высшего командования. См. M. Lares, T. E. Lawrence, la France en les Français, Publications de la Sorbonne, Imprimerie nationale, 1980, стр. 122–137. Вопрос этот исключительно противоречив и, по всей видимости, можно заключить, что Лоуренс в свое время (начало войны) не был неправ.

[104] Св. Вальпургия (ок.710–777) — святая британского происхождения, осуществлявшая в Германии успешную миссионерскую деятельность. (Примечание переводчика).

[105] Роль в этом деле французов была важной и, возможно, даже решающей. Англичане признавали это. Удивительно, что Мальро полностью обходит ее молчанием. «В атаке на Суэцкий канал (2–3 февраля 1915 года) французская авиация и флот сыграли весомую роль. С 26 января 1915 года военные суда были там, настоящие плавучие батареи. (…) «Моим войскам было нечего делать», — сказал генерал Уилсон. Кажется, так и было, хотя французские корабли только блокировали атаку: 5 февраля 1915 года «D’Entrecastaux» уничтожил за 15 часов самую крупную часть турецкой артиллерии. В это время в 30 метрах наши гидросамолеты метали на турок бомбы и ракеты. Турки, потерпев поражение, отступили, и все удалились, очень довольные. Джемаль-паша выпустил прокламацию: «Экспедиция была предпринята лишь для разведки канала, чтобы подготовить будущее наступление: операция имела блестящий успех; успех полный; поздравляю всех с великолепным военным свершением». Британские местные власти, восхваляя Францию, воздержались от того, чтобы преследовать турок и позволили им спокойно вернуться». (T. E. Lawrence, la France en les Français, стр.139, см. также стр.137–140). Также см. Georges Douin, L’Attaque du canal de Suez, Delagrave, 1922). Дуэн, лейтенант корабля, может быть, возражает Полю Шаку (безусловно настроенному против англичан задолго до Второй мировой войны, тем более во время ее), см. Pascal Ory, Les Collaborateurs 1940–1945, Seuil, 1976, стр. 118, 151,152,156, сн.220, и On se bat sur mer, Les Editions de France, 1926, особенно стр.252. Название третьей главы симптоматично «Франция спасает Суэцкий канал, февраль 1915 года».

[106] Эшмоловский музей искусства и археологии (Эшмолин или Эшмолеум) — старейший общедоступный музей Великобритании, находящийся на территории Оксфордского университета. Назван по имени Элиаса Эшмола, завещавшего университету коллекцию редкостей, собранных его товарищем Джоном Традескантом и его отцом, в 1683 году. (Примечание переводчика).

[107] В январе-феврале 1914 года.

[108] С 7 октября по декабрь 1914 года.

[109] С 20 декабря 1914 года по 21 ноября 1916 года.

[110] Роберт Грейвс упоминает этот факт в своей книге Lawrence and the Arabs, London, J. Cape, 1927, стр.13.

[111] Об этом периоде и вкусах Лоуренса см. главу первую Vyvyan Richards, Portrait of T. E. Lawrence, London, J. Cape, 1936, стр.19–49. Хотя эти страницы написаны Ричардсом, другом юности Лоуренса, немногим позже смерти Лоуренса, они содержат очень свежие воспоминания, звучащие достаточно справедливо, принимая во внимание некоторую почти неизбежную дозу hero worship (почитания героя).

[112] Действительно, «Замки крестоносцев» (1936 год издания) воплотили часть этой программы.

[113] Л. Ч. Вулли также ценил качества Лоуренса как археолога. По этому вопросу см. его статью в T. E. Lawrence by his Friends, edited by A. W. Lawrence, London, J. Cape, 1937, стр.86–94. Если эти страницы вызовут интерес, можно найти еще более свободный рассказ с откровенно комичными местами (в то же время более аутентичный) в Dead Towns and Living Men, London, OUP, 1920). Это описание явно перекликается со словами самого Хогарта, хотя трудно судить, мог ли о них знать Мальро: «Ваш подлинный антиквар — это врожденное, а не искусственное. Иногда слабость или неуклюжесть тела, которые располагают мальчика сторониться занятий своих товарищей, могут направить мужчину на изучение вещей, давно уже забытых; но необходимо, чтобы у него от рождения был тот склад ума, который больше интересуется прошлым, чем настоящим, любит подробности ради самих подробностей и меньше заботится о целях, чем о средствах». (D. G. Hogatrh, Accidents of an Antiquary’s Life. London, Macmillan. 1910, стр.1, цит. по Jeremy Wilson, Lawrence of Arabia, The Authorised Biography, глава 3). (Примечание переводчика).

[114] Письмо Лайонелу Кертису от 22 декабря 1927 года, The Letters of T. E. Lawrence, стр.558 и 557. Первая половина цитаты, скорее всего, исходит от ошибки перевода (в оригинале: «Он никогда не поражал меня как ученый, но главным образом — как цивилизованная личность», стр.558). (Примечание переводчика).

[115] Мальро, с лучшими намерениями, чем Ричард Олдингтон (см. Lawrence of Arabia. A Biographical Enquiry, London, Collins, 1955, стр.31–32, который основывает свои рассуждения на цифре 50000 томов за 6 лет!), не произвел вычислений, разделив 4000 на 3×365 дней, которые дают приблизительно 3,65 книг в час, каждый день в году, что еще более удивительно. (Примечание М. Ларе). Лоуренс в переписке с Грейвсом выражается правдоподобнее: «Я прочел все книги, которые меня интересовали, в библиотеке Оксфордского союза (лучшую, по-моему, часть из ее 50000 томов) за шесть лет» (T. E. Lawrence to His Biographers, том I, стp.64). (Примечание переводчика).

[116] Чарльз Монтегью Доути (1853–1926) — английский путешественник и писатель, известный своей книгой «Путешествия по Аравии Пустынной» (1888), где рассказывает о своей жизни среди бедуинов. (Примечание переводчика).

[117] Неполная цитата из письма Ч. Доути Лоуренсу (The Letters of T. E. Lawrence, стр.62–63).

[118] Вероятно, достопочтенный Оде, который давал уроки арабского Лоуренсу.

[119] См. письмо миссис Саре Лоуренс, 7 сентября 1909 г., The Letters of T. E. Lawrence, стр.79.

[120] См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.80.

[121] Возможно, Лоуренс все же заразился малярией раньше, во время изучения замков Франции в 1908 году (он упоминает в письме домой о малярийных болотах Эгмора). См. A Prince of Our Disorder, стр.55. (Примечание переводчика).

[122] Письмо сэру Джону Рису (принципалу Колледжа Иисуса, археологу и первому профессору археологии в Оксфорде) от 24 сентября 1909 г, The Letters of T. E. Lawrence, стр.81.

[123] Узнать это попросил Чарльз Дж. Ффолькс, хранитель Оружейной палаты Тауэра с 1913 года и автор многочисленных трудов по оружию и доспехам. См. его статью в T. E. Lawrence by his Friends, стр.65–66.

[124] С целью организовать исполнение плана, разработанного с Леонардом Грином, также студентом Оксфорда. См. The Letters of T. E. Lawrence, стр.83.

[125] Об этом периоде жизни Лоуренса (и его занятиях в периоды, когда раскопки прерывались) мы и сами знаем немногим больше. Смутно подразумеваемый эпизод его заключения в тюрьму турками в Урфе (?) и эпизод его насильственной вербовки в турецкую армию в том же регионе остаются скрытыми и таинственными.

[126] Цитата из знаменитой главы CIII «Семи столпов мудрости» («Обо мне»).

[131] Большинство фактов и анекдотов, используемых Мальро в этой главе, находится в двух фундаментальных трудах: T. E. Lawrence by his Friends и Lawrence and the Arabs. Первый — собрание личных свидетельств друзей Т. Э. Лоуренса, которые знали его в разные периоды его жизни, под редакцией его младшего брата А. У. Лоуренсом. Был опубликован в 1937 году, около двух лет после его смерти. Вторая книга принадлежит перу Роберта Грейвса, друга Лоуренса.

[132] Этот портрет вдохновлен книгой Грейвса Lawrence and the Arabs, стр.41, и статьей Рональда Сторрса в T. E. Lawrence by his Friends, стр.176, так же как, вероятно, многочисленными существующими фотографиями Лоуренса.

[133] Эта деталь, вероятно, неточна, потому что Лоуренс не носил регулярно арабского костюма до конца 1916 года. До этого он носил английскую форму, хотя и небрежно. См. статью Эрнеста М. Доусона в T. E. Lawrence by his Friends, стр.138. Но впоследствии он видел проказливое удовольствие оставаться в арабском костюме (и ходить босиком) много раз, когда это было возможно.

[134] Как признает его брат А. У. Лоуренс, не существует записей голоса Т. Э. Лоуренса. Существует даже достаточно мало свидетельств о нем. Луи Массиньон, тем не менее, говорит: «В нем уже была для меня легенда; свободный от всяких условностей, почти изгой, но такой скромный, в нем была одновременно нежность и горечь, робость юной девушки, а потом — жесткие интонации, низкий голос заключенного». Текст написан специально Луи Массиньоном по запросу Роже Стефана для его книги T. E. Lawrence, Gallimard, 1960, стр.207, где назван «Мои воспоминания о Лоуренсе в 1917 году». Воспроизведенный в Parole donnee (Julliard, 1962, досье Lettres nouvelles, стр.286–291), там он присутствует под заглавием «Вступление в Иерусалим с Лоуренсом в 1917 году».

[135] Мальро ошибается. Этот инцидент имел место, когда Лоуренсу было шестнадцать лет, а не девять, к счастью, ведь Р. Грейвс говорит нам, что после этого несчастного случая Лоуренс перестал расти. (См. Lawrence and the Arabs, стр.14, и статью Сары Лоуренс в T. E. Lawrence by his Friends, стр.26–27).

[136] Имеется в виду река Трилл Милл.

[137] То есть «мастера на все руки». Французское выражение восходит к комедии Мольера «Скупой», где Жак, слуга в доме скупца Гарпагона, исполняет обязанности и кучера, и повара одновременно. (Примечание переводчика).

[138] Трудности с немецким лагерем были многочисленными и часто тяжелыми.

[139] Обо всех эпизодах, относящихся к жизни в Каркемише и раскопкам, см. статью Леонарда Ч. Вулли в T. E. Lawrence by his Friends, стр.86–93, и Dead Towns and Living Men, стр.74-177. Некоторые эпизоды — одновременно веселые и почти невероятные. Абзацы, относящиеся к несправедливо выпоротому работнику, можно найти на страницах 106–108. Мальро воспроизводит их чуть более кратко.

[140] Этот эпизод — чуть более краткий пересказ интервью, данного шейхом Хамуди Э. Х. Р. Алтуняну, который приводит его в T. E. Lawrence by his Friends, стр.95–99, особенно стр.98.

[141] Лоуренс очень ценил благотворительность. Он не слишком восхищался мусульманской верой, но очень высоко ставил то, что она сделала из благотворительности. См. Леонард Вулли, T. E. Lawrence by his Friends, стр.93.

[142] См. T. E. Lawrence by his Friends, статья Сары Лоуренс, стр.29. (Примечание М. Ларе). Этот эпизод заканчивается в оригинале так: «После того, как они пришли домой, Нед изваял лицо из камня в саду, а потом дал малышу молоток, чтобы тот разбил ее и больше не боялся». (Примечание переводчика).