Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Всякая деятельность, направленная к частично неизвестной цели, благоприятствует очарованию авантюры, и иногда ее путают с ней: деятельность военачальников, когда они сражаются сами по себе, деятельность завоевателя, исследователя; даже великих капиталистических вождей, таких, как Родс[73], бургграфов американской промышленности, таких, как Стиннес[74] — всякая деятельность, где бродит случай.

Игра — великое средство борьбы против социального удела. Вся география авантюры продиктована игрой. Эмигрант — потенциальный авантюрист; когда он становится земледельцем, то перестает им быть; искатель золота становится им в полной мере — особенно если до тех пор он был столяром или парикмахером и бросил свое ремесло на пути к какому-нибудь Клондайку[75], поскольку профессиональный исследователь является им лишь наполовину.

Желание скорого богатства скорее маскирует, чем раскрывает перед нами истинного игрока. Всякая страсть видит в выгоде, которая исходит от нее, лишь свое доказательство; а возможность получить много денег выражает игру не больше, чем возможность иметь много детей выражает любовь. Слов «игра», прежде всего, приводит на ум азартные игры; однако, с тех пор как крупные суммы вовлекаются в них, очарование проигрыша становится куда более интенсивным, чем выигрыша, для крупного игрока[76].

Игрок вступает в игру через абстракцию, которая скрывает лишь самое себя, авантюрист — через романтическую щедрость; игра и авантюра объединяются не в том, что они собой представляют, но в том, что они не представляют собой подчинение реальности.

Также есть чувство, которое и игрок, и авантюрист настоятельно испытывают: неудовлетворенность. Человек, вовлеченный в авантюру, является не большим авантюристом, чем тот, кто купил билет Национальной лотереи, является игроком; но человек, для которого авантюра стала тем, что она есть на самом деле — страстью, носит в себе костер Геракла; и, поскольку он зажигается в стольких сердцах, часто братскую общность. Если он не ищет ничего, кроме власти, люди чувствуют к нему скорее ту смесь восхищения и ненависти, которую вызывают в них все царственные особы[77]. Но, начиная с фанатичного отказа от социального удела и кончая неудовлетворенностью, авантюра участвует в восстании против порядка, установленного богами; и люди одержимы ею лишь потому, что они задаются вопросом, не должно ли им узнать урок Прометея в этих жестах императора, героя или чудака[78].

Неудача приносит авантюристу гибель, убивает его или делает нищим; успех объединяет его с тем социальным уделом, от которого он намеревался освободиться; так же, как игрок, он радуется, иногда против воли, если [не может больше] захватить у другого партнера. Чувство, которые он испытывает наиболее настоятельно — будь то из-за судьбы, навязанной ему, или из-за того, что он носит в себе — это неудовлетворенность[79].

Часть первая. Время поражений

Глава I.

Едва младший лейтенант Лоуренс был назначен в египетское отделение Интеллидженс Сервис[80], началась его борьба против каирского штаба.

Он был назначен в скромный отдел военной разведки, картографии и секретной службы, выполняющий функции службы безопасности Каира. Офицеры, которых направили туда в конце 1914 года — среди них капитан Ньюкомб, который когда-то отправился в поездку с целью составления карты Синайской пустыни, под прикрытием археологической миссии, с помощью двух молодых археологов, заведовавших раскопками в Каркемише[81], Вулли и Лоуренса — мечтали создать службу, достаточно сильную для того, чтобы развязать революцию в Сирии и в Месопотамии, бросить против Турции ее арабских подданных, как в начале века против нее были брошены ее христианские подданные.

«Офицер египетской армии, — писал Лоуренс по приезде[82], — пребывает в плачевном неведении о том, что находится по ту сторону границы. Вулли день-деньской сидит, составляет топографические карты и выдумывает хвастливые утки для прессы… Ньюкомб управляет бандой самых агрессивных шпионов и разговаривает с генералом. Я — офицер-картограф и пишу географические отчеты, пытаясь убеждать, что Сирия не населена исключительно турками…[83]»

Скорее гнев, чем ирония. Эта маленькая группа офицеров разведки, которые между собой называли себя «Незваные», изо всех сил кричала в уши глухих об уязвимости турецкого господства от Киликии до Индии. Не только из статистических данных они знали, что во вражеской империи насчитывается десять с половиной миллионов арабов против семи с половиной миллионов турок; они уже провели годы «по ту сторону границы». Они знали, что идея родины распространилась в Османской империи, как раковая опухоль, и что империя при смерти.

Абдель-Хамид[84], «красный султан», который когда-то под страхом смертной казни запретил произносить слово «родина» даже в армии, понимал, что эта идея несовместима с его империей: там не могло быть родины османской, только турецкая родина — а вместе с ней появляются родина македонская, сирийская, армянская, арабская. Турция не могла обрести родину и не потерять при этом империю. Едва только младотурки захватили власть[85] во имя нации, перед ними сразу же возникли притязания наций, издавна бывших их вассалами. Арабы — в Сирии и главным образом в Месопотамии, многие из которых занимали высокие посты в армии — со всей душой участвовали в младотурецкой революции, от которой ожидали федерализма. Вскоре после выборов — контролируемых младотурками — шестьдесят арабских депутатов заседали в Парламенте против ста пятидесяти турок; три — в Сенате, против тридцати семи турок; через несколько месяцев партия «Единение и Прогресс» стала расистской и сделала своей идеологией туранскую идеологию Энвера[86]. За победой революции почти всегда следует возвращение национализма побежденных правителей. Все нетурецкие общества были распущены, административная централизация усилена, арабское движение стало преследоваться. Арабы возненавидели младотурок больше, чем ненавидели Абдель-Хамида: они испытывали больше надежд на них, и новые тираны еще вчера были их друзьями.

Общество «Арабское братство», в которое объединились сразу после принятия конституции прежние тайные общества Сирии, было запрещено младотурками, которые терпели только два арабских общества: одно — «Литературный клуб», потому что он был главным образом культурной организацией и заседал в Константинополе; другое — «Децентрализация», поскольку это общество заседало в Каире с одобрения англичан. Им не было неизвестно, что его секции были основаны в крупных городах Сирии; и стало известно в достаточно короткий срок о существовании тайного общества, образованного исключительно из арабских офицеров, «Кахтания», целью которого было установить турецко-арабскую монархию, сходную с монархией австро-венгерской: общество было разогнано по причине измены. Но им было неизвестно если не о существовании, то, по крайней мере, о средствах действия и именах членов общества «Фетах», основанного в Париже, которое уже по меньшей мере четыре года формировало невидимые рамки сирийского сопротивления. Тем более им было неизвестно об обществе «Ахад», в котором один из членов разогнанной «Кахтания», комендант Азиз Али, объединил арабских офицеров турецкой армии.

В начале революции, когда между арабами и турками еще было согласие, младотурки назвали властелином Святых мест великого шерифа Мекки, шерифа Хуссейна ибн Али.

Один из сыновей великого шерифа Мекки, эмир Абдулла, вице-президент турецкого парламента, но и член «Фетах», проезжая через Каир в феврале 1914 года, нанес визит лорду Китченеру[87], тогда английскому агенту в Египте, и оповестил его — не без осторожности — о ширине и глубине сирийского движения, осведомившись о том, каким было бы отношение Англии к арабскому восстанию. Китченер ответил, что отношения между Великобританией и Турцией были дружественными, и первая из них не могла благоприятствовать такому восстанию. Тем не менее он поручил секретарю по восточным делам, Сторрсу[88], не прерывать связь с Абдуллой. И один, и другой имели живую склонность к шахматной игре, и разве могли они, объединенные общей страстью и общими крупными интересами, не стать явными друзьями? Абдулла открыл Сторрсу несколько больше об арабском движении, чем Китченеру, и наконец, попросил у него пулеметы, в чем Сторрс отказал. Оба выжидали[89].

Преувеличивал ли Абдулла, как это принято на Востоке, в рассказах о секретном обществе, к которому принадлежал? Говорил ли он лишь от имени заговорщиков, или также — и главным образом — от имени своего отца? Великий шериф был, несомненно, единственной арабской личностью, достаточно влиятельной, чтобы стать фигурой вождя национального восстания. Китченер тем меньше хотел портить отношения с эмиром, чем больше считал согласие Англии с немецким влиянием в Турции существенным политическим недостатком, против которого он искал средство. Все территории, через которые могла поступать угроза Суэцкому каналу, принадлежали туркам и были арабскими территориями. Арабская федерация, контролируемая Великобританией, в определенной мере нейтрализовала бы присутствие немцев в Константинополе. Было отдано распоряжение составить карту Синайской пустыни под прикрытием археологической миссии[90] и, с тех пор, как Германия вступила в войну[91] — Турция оставалась еще нейтральной — Сторрсу было поручено возобновить отношения с Абдуллой. Посланник от Сторрса посетил Мекку в октябре. Он прибыл для того, чтобы спросить, какой была бы позиция Хуссейна, если бы Турция вступила в войну.

Арабское восстание, затрудняющее продвижение турецкой армии через Синайскую пустыню, было бы очень полезным для обороны Египта, но не только: стратегическая позиция Хиджаза была лучшей в Аравии; и религиозный авторитет великого шерифа был таков, что объявление священной войны халифом (которую тот объявил бы, если бы Турция вступила в войну) не было бы эффективным, если бы великий шериф не присоединился к нему. Для Англии Турция, если и не была еще вражеской страной, уже стала враждебной; в то время как Хуссейн, несмотря на альянс турок с немцами, оказался теперь связан с ними.

Потомок Пророка, он был главой мусульманской аристократии, хранитель и повелитель святых городов. Старик патрицианского достоинства, чье огромное богатство[92] происходило от сборов, хитроумно взимаемых с паломников в Мекку; личность одновременно нечестивая и святая, как много раз бывало в исламе, без которого священная война могла быть священной лишь наполовину, и который имел в своем распоряжении один из самых знаменитых в исламском мире черкесских гаремов.

Когда султан Абдель-Хамид попытался основать свою политику на панисламизме, он потребовал присутствия в Константинополе главных членов семьи Пророка, среди них и эмира Хуссейна. Там он провел девятнадцать лет, со своими четырьмя сыновьями[93]: Абдулла стал вице-президентом Парламента, Фейсал — депутатом от Джедды. После падения султана эмир, в отличных отношениях с младотурками (он был в их глазах жертвой султана, а младотурки, хотя и федералисты, еще были партией, связанной с арабами), был направлен ими в Мекку[94]; и он применил всю свою ловкость, чтобы снова стать тем, чем были великие шерифы былых времен: сюзереном племен Хиджаза. Его сыновья остались среди министров.

То, что он в данный момент ненавидел турок, как все крупные арабские аристократы, было вероятно; но отвращение к туркам — не причина питать сердечные чувства к англичанам, а ведь политика делается только страстями. Был ли Абдулла уполномочен говорить от имени своего отца, или он использовал его имя, чтобы «Фетах» заручился поддержкой англичан? Те, кто лучше всего знал великого шерифа, считали его глубоко благочестивым; тем не менее он, потомок пророка, играл против халифа на стороне «трех безбожных пашей»[95]… В каирских досье он представал перед Лоуренсом и его друзьями хитроумным человеком — его поддерживали в его привилегиях и султан, и те, кто сверг его с трона, не попадая под подозрение арабов, — без сомнения, алчным; достаточно двойственным, обладающим амбициями основателя империи и способным на великие замыслы; — в целом вряд ли надежным. Все это, кроме того, относилось к сфере слов, переговоров; на какие дела он был способен, англичанам еще не было известно. Казалось, что начальники тайных обществ соблюдали лояльность, хотя и жалели о ней: турецкая власть, какой бы жесткой она ни была, была менее опасной, чем власть западная, а англичане, французы и русские смотрели на арабский мир с нежностью людоедов. Фейсал находил, что стоило бы попытаться добиться независимости арабов во имя той помощи, которые они оказали Турции. Хуссейн направил эмиссаров в Сирию, чтобы попытаться точно узнать политику и силы тайных обществ, и ответил Сторрсу, за подписью Абдуллы, что его позиция в исламе временно обрекает его на нейтральность, но что он не против соглашения с Великобританией, если именно это государство окажет ему непосредственную помощь. Он говорил только о Хиджазе, стараясь никак не затрагивать арабский мир. Это был ответ не шерифа Мекки, но лишь сюзерена племен Хиджаза.

Китченер надеялся на большее, чем локальное восстание — а Хуссейн не мог предпринять ничего, не скомпрометировав себя полностью. 16 октября генерал Максвелл, главнокомандующий в Египте, друг Китченера, написал ему, как он надеется достучаться до арабов; в то же время Сторрс представил ему ответ, подписанный Абдуллой. 31 числа Китченер сообщил Абдулле о вступлении в войну Турции и гарантировал его отцу, если бы он вступил в войну на стороне союзников, его титул, права, привилегии и помощь Англии арабам в их борьбе за свою свободу. Это сообщение достигло Хуссейна к середине ноября. Его арабский текст в первый раз говорил об «арабской нации», и он был подписан английским именем, самым знаменитым на Востоке. Тогда Абдулла ответил Сторрсу, что принципиальное соглашение достигнуто — как уточнил Хуссейн, он больше не беспокоился[96].

На призыв турок поддержать их объявление священной войны великий шериф ответил, что английский флот уже блокировал и обстреливал его порты; что снабжение святых городов зависело только от моря, и первым последствием заявления, которое от него просили, был бы голод в подвластных ему городах. Это было неоспоримо. Но если не было доказательства его соглашения с Англией, уже появилось яркое доказательство его личной политики: Хуссейн уже разговаривал не как турецкий чиновник, а как крупный феодал. Какая нам важность, что население Мекки будет голодать, думали турки (тем более немцы), если священная война будет объявлена! Хуссейн был вызван Джемаль-пашой, который командовал в Дамаске армией Сирии, и опасался туда отправиться: он получил шестьдесят тысяч турецких фунтов, послал туда знамя Пророка и пятьдесят всадников.

При этом не было уверенности ни в его верности Каиру, ни в его верности Константинополю. Переписка — это еще не соглашение. Великий шериф хотел субсидий, оружия и боеприпасов. Когда, где, сколько? Ничего еще не было уточнено. Разве Хуссейн не вел в то же время переговоров с турками? Если назавтра он объединился бы с Константинополем, от соглашения не было бы никакой пользы, кроме защиты его берегов от английской интервенции. Сэр Генри Мак-Магон недавно был назначен верховным комиссаром Египта[97]. Объявление священной войны было в его глазах одной из самых опасных угроз, с которыми он столкнулся: оно, несомненно, поднимало против него одновременно сенусситов[98] ливийской пустыни и суданские племена Дарфура[99]; и он не забывал о Махди. Пришлось бы поддерживать войну на западе против турок, на востоке против сенусситов, на юге против суданцев, с шестью тысячами англичан и тринадцатью тысячами египтян, которых священная война не заставляла сражаться против англичан, но явно мешала сражаться на их стороне. Губернатор Судана, сэр Реджинальд Уингейт, не менее обеспокоенный, наводил справки о шерифе среди крупных сановников. Штаб-квартира арабского общества «Децентрализация» еще была в Каире, и там нашлись несколько высокопоставленных арабских изгнанников, Азиз Али, основатель «Кахтания», в особенности. (Как и турки, англичане не знали, что Азиз был главой «Ахад»). «Незваные» прибыли в Египет, и им пришлось составлять лучшую карту для тайных служб, вместе с несколькими офицерами, которые видели в арабском восстании маленький и [пробел] заговор — подполковник Клейтон, шеф [Военной?] Разведки, Сторрс, все еще секретарь по восточным делам, Джордж Ллойд, Марк Сайкс, Филип Грейвс[100]. Они дали верховному комиссару точные мотивы, чтобы он мог ожидать и действовать. Сторрсу и Клейтону[101] было поручено установить личные связи с арабскими вождями в Каире и ввести их в курс соглашения о том, что Китченер будет защищать свободу арабов, если те поднимут восстание. Но Азиз и его друзья не меньше опасались англичан, чем турок. Они были готовы к восстанию, но требовали гарантий. Гарантий, которые никто в Египте не имел полномочий им давать.

К несчастью, эти беседы, которые становились по меньшей мере дружескими, и начинали убеждать арабских вождей, что они могут ждать своей свободы скорее от союза с англичанами, чем от лояльности по отношению к туркам, были все еще туманными, потому что арабы не собирались раскрывать свою организацию, не получив сначала формальных предложений, а англичане не собирались делать таких предложений, не узнав масштабов поддержки, которую им могли бы оказать. Невозможно контролировать тайное общество, и не только на Востоке самый маленький заговор притворяется целой армией. Офицеры, которые жили в Леванте, тем не менее, достаточно чувствовали присутствие националистических обществ, чтобы быть уверенными в их исключительной распространенности. А данные разведки, которые «Незваные» получали из Дамаска и Хиджаза, отражали неминуемые трения между великим шерифом и турками.

В январе, когда Сторрс и Клейтон начали переговоры с Азизом эль Масри, одним из Бакри — самого влиятельного семейства в Дамаске, — Фаузи, призванный в турецкую армию, просил, чтобы его назначили в гвардейский корпус шерифа Мекки, чье семейство веками было связано с его собственным. Его старший брат был одним из самых важных членов «Фетах». Был ли он связан с одним из эмиссаров, которых Хуссейн направил в Сирию? Когда преданность Фаузи стала известна, его брат связал его с «Фетах». Прибыв в Мекку, он попросил встречи с великим шерифом и передал ему устное сообщение, которое было ему доверено: вожди национализма, гражданские и военные, Сирии и Ирака, готовые [пробел] восстание арабов за свою независимость, просят великого шерифа принять командование и дать аудиенцию их делегатам.

Хуссейн не отвечал ничего, пристально глядя в окно, перед которым сидел. Фаузи удалился. Он не пытался больше послать к великому шерифу какого-нибудь эмиссара, чтобы навести справки в государстве о состоянии умов националистов: ответ на его вопрос мог исходить лишь от одного из его сыновей — которые не могли появиться в Дамаске, чтобы не попасть под немедленное подозрение.

Божественная помощь пришла к нему необычным путем. Вали[102], которых турки прикрепили к нему, с тех пор, как перестали ему доверять, были нарочито доброжелательными к нему: Хуссейн распорядился обыскать их багаж и обнаружил, что вали готовили его убийство. В негодующем письме он объявил Константинополю, что он направляет к ним своего сына Фейсала, в доказательство своего недоверия к плану его убийства.

Фейсал, в противоположность Абдулле, имел репутацию сторонника турок; он был лично связан с большинством руководителей «Единения и Прогресса», и, так же беспокоясь по поводу альянса с союзниками, был всегда противником восстания. Хуссейн поручил ему серьезно оценить и подготовить националистов Дамаска; и, в той мере, в которой соглашение было возможно — служащих миссии Китченера. К тому же он избежал бы ошибок, к которым личные симпатии и желания могли бы толкнуть Абдуллу. Великий шериф направил к заговорщикам если не их противника, то по меньшей мере того, кто был настроен против их политики.

Во всем этом «Незваные» не видели ничего, кроме трений между великим шерифом и вали из Мекки. К тому же проявлялись многочисленные симптомы враждебности между арабами и турками. Лоуренс предложил высадку на сирийском берегу. Теперь, помимо картографической работы, на нем было составление дневника передвижений турецкой армии, и он знал, что арабские дивизии были расквартированы в Сирии и Месопотамии: что они восстали бы, как только высадка была бы объявлена, и, несомненно, образовались бы местные правительства, главным образом на юге гор Таурус. Турецкая армия осталась бы перед Константинополем, вторым фронтом, сложившимся в Сирии; если бы ее направили для подавления восстания, шансы на успех высадки, предполагаемой в Дарданеллах, становились существенно выше.

[73] Сесил Джон Родс (1853–1902) — британский бизнесмен и государственный деятель в Южной Африке.

[74] Гуго Стиннес (1870–1924) — один из самых властных германских промышленников в Руре.

[75] Клондайк — район на территории Юкона (Канада), где открытие богатых залежей золота в 1896 году развязало настоящую лавину и напряженную деятельность почти до 1906 года.

[76] Вариант автора: Есть география авантюры, и вся она сосредоточена вокруг слова «игра». Азартные игры — карты, рулетка, скачки; и психология игрока в карты, примыкающая к психологии исследователя, отличается от нее лишь в одном пункте. Там, где вовлечены крупные суммы, очарование проигрыша становится куда более интенсивным, чем выигрыша; для крупного игрока не кажется парадоксальным, что если он выигрывает, то для того, чтобы быть способным проигрывать. Игра — это конфликт между игроком и рулеткой, которая, как ему кажется, крутится лишь ради него — цена физического осознания судьбы, связанная с завораживающим противостоянием ей. В этом есть опьянение, и, как всякое опьянение, оно находит силы в том, что дает человеку другую жизнь. Вся такая жизнь в целом имеет тенденцию поддерживать особое психическое состояние, как у алкоголика или опиомана. Желание игрока — играть всегда, а не выиграть, чтобы оставить игру и жить в сельской местности; последнее желание характеризует именно не-игрока.

[77] Вариант автора: Если авантюрист не связан ни с чем, кроме воли к власти, люди чувствуют к нему скорее ту смесь восхищения и ненависти, которую вызывают все царственные особы. Но они знают, что он носит с собой свой костер, что авантюрист приговорен самой своей природой. Короли, которые сделали больше всего для народа Франции (я не говорю о Людовике XIV, символе сомнительном, но о Святом Людовике, о Генрихе IV, хоть оба они и погибли трагически) не затрагивают тех областей народной души или поэзии, какие затрагивает Наполеон — потому что Наполеон означает остров Святой Елены.

[78] Вариант автора: Может ли человек жить, если он признает свою жизнь? Разрушение идентичности.

[79] Варианты автора, приложенные к введению и не связанные с текстом. 1). Всю свою жизнь он был в осаде; но сначала эта осада была веселой. Враг был несознаваемым, потому что это было человечество, за исключением нескольких личностей, которые любили Неда; но это был отдаленный враг. Уже присутствующий в тысяче обличий, но которого нельзя избежать. Сначала он явился в форме порядка. Не то чтобы Нед был бунтарем (Лоуренс тем более им не будет). Он был чужаком [зачеркнуто]. Он должен был принять то, что необходимо, но не собирался принимать ничего, кроме того, что необходимо. Тысячи изобретений людей, придуманные ради того, чтобы создавать иерархии, относились для него не к области необходимого, а к области абсурда. Ему достаточно было не обращать на это никакого внимания. Этот атлетичный мальчик 13 лет не интересовался никаким [зачеркнуто], кроме [неокончено]. 2). Рассказывать об авантюрах Европы сложно, потому что завоевания Европы в течение четырех веков были [зачеркнуто] связаны с поисками власти. «Человек, который хотел быть королем» — это не заглавие из «Тысячи и одной ночи», а просто заглавие Киплинга; и всякий авантюрист втайне благоприятствовал его авторитету. Западный человек всегда в некоторой степени думает, что, даже прибыв на луну, он встретит там туземцев, вооруженных стрелами. Все известные истории авантюристы, Брук, Кортес, Клайв — [пробел] техники; и даже когда европейская техника была не самой эффективной в мире, белые люди искали власти: Марко Поло был министром Кубла-хана, и ни один китаец не был министром Карла Великого или [пробел]. Несомненно, в этой уверенности, что технические навыки западного человека делают его вождем в той или иной области, он покинул Запад, и она была обязана собой [неокончено].

[80] Лоуренс прибыл в Каир 20 декабря 1914 года и оставался там до 21 ноября 1916 года. Его первое путешествие на разведку Хиджаза имело место между 12 октября и 5 ноября 1916 года. Его пребывание в Каире с 5 по 21 ноября было его последней долгой остановкой в ходе войны.

[81] Раскопки проводились с марта по июль 1911 года, с февраля по сентябрь 1912 года, с февраля по июль 1913 года и с марта по июнь 1914 года.

[82] Не совсем точно: он писал это не по приезде (20 декабря 1914 года), а больше месяца спустя (2 февраля 1915 года).

[83] Письмо Д. Хогарту от 2 февраля 1915 года, цитируется по: The Letters of T. E. Lawrence, под редакцией Edward Garnett, London, Jonathan Cape, 1938, стр.192. (Здесь и далее письма Т. Э. Лоуренса и его корреспондентов цитируются — и переводятся — по данному источнику).

[84] Абдель-Хамид II (1842–1918) был султаном с 1876 по 1909 годы.

[85] Партия «Молодые турки» объединила либералов и реформаторов, которые, после того, как возвели Абдель-Хамида II на трон в 1876 году, доминировали в политической жизни Османской империи до 1918 года.

[86] Энвер-паша (1881–1921) — военный атташе в Берлине, в период балканской войны — начальник штаба 10-го корпуса, с 1914 военный министр, а затем главнокомандующий турецкой армией, один из руководителей комитета партии «Единение и Прогресс», образованной младотурками.

[87] Герберт Горацио Китченер (1850–1916) — британский маршал. Был направлен в Египет в 1911 году. Назначен министром обороны в 1914 году и реорганизовал британскую армию.

[88] Сэр Рональд Сторрс (род.1881) — секретарь по восточным делам Британского агентства в Каире, затем — губернатор Иерусалима, потом Кипра. Вместе с ним Лоуренс впервые отправился в Аравию. Оба оставались большими друзьями, и Сторрс написал о Лоуренсе очень интересные страницы в Orientations (London, Readers Union Ltd., 1939) и Lawrence of Arabia, Zionism and Palestine (London, Penguin Books, 1940). Этот человек, «самый культурный англичанин на Среднем Востоке», как называл его Лоуренс, также был связан дружбой с Жаном Беро-Вийяром, которого обеспечил многочисленными надежными сведениями для его книги Le Colonel Lawrence ou la Recherche de l’absolu, Albin Michel, 1955. См. также то, что писал о нем Лоуренс в книге «Семь столпов мудрости». В Orientations Сторрс высказывается об этом визите (который отнесен к апрелю, а не к февралю), важность которого кажется ему исключительной, поскольку именно его следствием было Арабское восстание. По словам Сторрса, Абдулла, который не мог приблизиться, как хотел, к самому Алленби (тот боялся вызвать неудовольствие Блистательной Порты и старался избегать официальных отношений с Абдуллой), использовал Сторрса как посредника и наиболее свободного собеседника.

[89] Оба, в двух очень утонченных письмах, поняли друг друга идеально и расстались добрыми друзьями (см. Ronald Storrs, Orientations, стр.130). Таково было скромное начало переговоров, которые в дальнейшем были возобновлены, расширены и наконец, конкретизированы в известной переписке между Хуссейном и Мак-Магоном.

[90] Январь-февраль 1914 года. Топографические снимки местности Синая должно было осуществляться Ньюкомбом. Археологическое прикрытие обеспечивали Л. С. Вулли и Т. Э. Лоуренс, и их последующая публикация, весьма научная и документированная, «Синайская пустыня» (1914). Лоуренс продолжил (и вполне возможно, что он сделал это по собственной инициативе) свой путь до Акабы и горной области на севере этого города — именно там, где в июле 1917 года он предпринял один из самых смелых своих походов.

[91] 2 августа 1914 года. В сентябре Сторрс, желая защитить Суэцкий канал, вернулся к апрельской беседе с Абдуллой. Он посовещался с Клейтоном, и наконец, написал в Лондон Китченеру, который распорядился 24 сентября 1914 года предпринять переговоры, чтобы знать, на чьей стороне будет Хиджаз, если Турция вступит в войну. (Orientations, стр.155–157).

[92] Это общепризнанное и правдоподобное мнение. Сторрс, тем не менее, делает некоторые оговорки: «Обычно подозревали, что король Хуссейн увез с собой в изгнание, в бидонах с ладаном, несколько сотен тысяч соверенов, которыми Великобритания финансировала восстание в пустыне. Я считаю, что эти сокровища бесконечно менее важны, чем заявляет общественное мнение, оно всегда преувеличивает злонамеренность, как и богатство» (Orientations, стр.518).

[93] Али, Абдулла, Фейсал и Зеид (мать которого была турчанкой). О короле и его сыновьях см. James Morris, The Hashemite Kings, London, Faber&Faber, 1959.

[94] В начале декабря 1908 года.

[95] Иначе «младотурецкий триумвират», три видных деятеля партии «Молодые турки»: Энвер-паша, Мехмед Талаат (1874–1921) — центральная фигура партии «Единение и Прогресс», министр внутренних дел, в 1913 году, кроме этого, министр финансов, с февраля 1917 г. великий визирь, и Ахмед Джемаль-паша (1875–1922) — губернатор Адана, потом Багдада, потом Стамбула, министр общественных работ, а с 1914 года морской министр, командовал 4-й турецкой армией, руководил военными действиями в районе Суэцкого канала (1915), с 1917 года снова командовал военно-морскими силами. (Примечание переводчика).

[96] Если оба корреспондента достаточно быстро пришли к принципиальному соглашению, которого каждый из них всей душой желал, так называемая «Переписка Хуссейна-Мак-Магона» содержала очень витиеватые послания, редактирование которых продолжалось до ноября 1914 года. Последнее письмо (от Мак-Магона Хуссейну) датировано 30 января 1916 года. Полный текст приведен в The Arab Awakening, London, Hamish Hamilton, 1938, стр.413–427.

[97] 17 декабря 1914 года.

[98] Сенусситы — мусульманское братство, созданное Мухаммадом ибн Али аль-Сенусси в 1837 году. Секта стояла на позициях яростного антихристианства, турки почти без труда направляли его членов против Англии в начале Первой мировой войны. Сенусситы долго держали египетскую границу в тревоге, так как практиковали партизанскую войну, на которую англичанам трудно было реагировать. Когда, под турецким командованием, а именно под командованием генерала Азиза эль-Масри, посланного, чтобы их организовать, они попытались произвести правильную атаку, они были разбиты. Азиз эль-Масри был взят в плен, освобожден англичанами и стал одним из вождей Арабского восстания (см. «Семь столпов мудрости», глава VI).

[99] Дарфур — горная область в Судане, где в XV веке образовалось королевство благодаря иммиграции берберов. Оно было частично исламизировано в XVII веке и перешло под власть Египта в 1874 году.

[100] Джордж Эмброуз Ллойд (1879–1941) был атташе британского посольства в Константинополе в 1905 году. Во время войны служил в Египте, в Галлиполи, в России, в Месопотамии и вместе с войсками шерифа Мекки. Т. Э. Лоуренс дает понять, что именно по его рекомендации (после того, как он сам отказался от этого поста) Ллойд был назначен верховным комиссаром Египта и Судана в мае 1925 года. Он оставался на этом посту до 1929 года. См. «Семь столпов мудрости», глава VI. Сэр Марк Сайкс — подполковник, дипломат, направленный с миссией Министерством иностранных дел. Он приложил руку к известному соглашению Сайкса Пико, соглашению, досадные последствия которого он слишком поздно обнаружил в своем последнем путешествии на Средний Восток в 1918 году. Его неожиданная смерть в Париже в 1919 году помешала ему попытаться смягчить эти последствия. См. «Семь столпов мудрости», глава VI. Филипп Грейвс, корреспондент «Таймс» в Константинополе, был назначен в Военную разведку в Каире.

[101] Сэр Гилберт Х. Клейтон был британским агентом в Судане и шефом военной и политической разведки в Египте. См. «Семь столпов мудрости», глава VI.

[102] Вали — должность в администрации исламских стран, соответствующая должности наместника провинции или другой административной единицы, на которые делится страна. (Примечание переводчика).