Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Эта распятая малышка, и эта голова, побелевшая в руке Саладина, и эта поразительная ночь — что они такое в глазах людей, готовых встретить на своем пути ангелов и дьяволов? Чтобы событие могло обрести ценность, надо было, чтобы мечта ограничилась реальностью, чтобы лишь в отдельных мгновениях реальности угадывалось средство выражения фантастического. Нужно было, чтобы мир потерял свою нестабильность, постоянную способность к метаморфозам; нужно было, чтобы реальность перестала быть лишь выходом мечты на поверхность.

Жалкой была гибель Дюплеи, погубленного процессом, который он задумал против правительства, чтобы вернуть себе несколько грошей из тех сокровищ Аладдина, которые были ему даны[38]; его голова лежала на маленькой солдатской подушке, такой плотной, что, как обнаружилось, она была сделана из неоплаченных ценных бумаг Индийской компании, скатанных и завернутых в шелк, вышитый лилиями, сшитый крупными стежками его стариковских пальцев — кусок знамени, под которым французские войска вступили в Майсор[39]. Современники, заметившие это, не видели здесь ничего, кроме живописности — «второй Ло»[40] скончался на своих ассигнациях. Они разгадывали драму человека, но пренебрегали, более того, не ведали о том, что нам было дано в этих лачугах такое волнующее очарование — Индия.

Раньше чудесное существовало со всей очевидностью (что может быть более очевидным, чем существование рая?), но туда никто не мог пойти. Существовало и чудесное чуть более низкого порядка: воображаемые земли, которые простирались за пределы ислама. До них добраться было почти так же невозможно, как и до рая, и их легенда, со времен «Письма пресвитера Иоанна»[41] до рынков пряностей[42], передавалась и исподволь приукрашивалась перед базарной толпой продавцами трав и укрепилась в народных мечтаниях.

Связь между чудом, самым глубоким, религиозной фантастикой, затрагивающей душу, и менее значительной химерой о воображаемых странах налицо: в Земле пресвитера Иоанна текут четыре реки, берущие исток в раю. Поскольку эта окраина небес занимала воображение людей, настоящие дальние страны почти не шли в счет: как и подлинные события, они принадлежали к серой области, банальной по сути своей. Порденон слушал распятую служанку так же, как слушал бы одну из кающихся, попавшую в темное дело, и пересек всю Азию, как Бургундию; Рюброэк[43] и другие великие путешественники средних веков вели себя точно так же. Не то чтобы они были нечувствительны к живописности зрелищ или мест; но отдаленность этих мест (которую, однако, они могли почувствовать физически, ведь их путешествия длились годами) не имела для них никакого поэтического очарования, никаких особенных черт. Марко Поло прибыл в Хань Чу[44], который был почти тем же, что сейчас представляет собой Нью-Йорк в глазах коммерсанта, и ничего иного в нем не видел. Он куда менее взволнован — он, первый белый человек, увидевший столицу Сунь[45] — чем какой-нибудь из наших туристов перед императорским дворцом в Пекине. И когда он описывает съедобного единорога и поющее дерево (которых никогда не видел, ведь каждый знает, что их обнаружили в Персии), то описывает их так же, как фонтан или как то, что затмевает для него все — систему канализации Хань Чу. Поющее дерево, которое можно увидеть — всего лишь необычный платан… То, чего не видели — чудесно, а то, что видели — нет; как пейзаж, так и событие требуют нескольких веков, чтобы реальное могло стать чудесным.

До XVIII века путешественник, отправляющийся в Каракорум или в Пекин, путешествовал так же, как мы по своим провинциям, как путешествуют наши миссионеры, в которых тверда вера в глубокую общность всех людей: он наблюдает и пытается понять. Но в XVIII веке появляется любопытное отношение: путешественник ждет от чужих народов откровения, а вернее, ждет тайны. И человек оседлый тоже убежден, что в этих краях есть то, что он может открыть или чему научиться. Мифы, поступки, способы мышления, которые до этих пор были связаны с грядущим или потерянным раем, начинают переходить на дальние страны. Нескольких текстов Буганвиля[46] было недостаточно, чтобы оправдать «доброго дикаря», который основывается на них; и задаешься вопросом, откуда возник китайский мудрец, внезапно выскочивший из-за кулис в книгах философов: явно не из посольств, тем более не из книг иезуитов.

Это одна из любопытных черт человеческого духа — желание локализовать свои желания и мечты. Тибет сегодня — не так давно определенно был — самое потаенное место в мире, и его превратили в страну чудес для всех, кто через него проходил; также мужчины предпринимают занятное путешествие, следуя за мифом сексуальной свободы на острова, куда ведет их мечта. В немалой мере романтизм местности также вышел из локализации желания: тропический лес, усеянный цветами (на самом же деле он состоит из мрачной зелени, и цветов там куда меньше, чем весной в лесах Европы) — иллюзия почти всеобщая.[47]

Эта локализация желаний достаточно отличается от средневековой и детской тоски по стране Кукании[48]; и она была достаточно отшлифована за два века. То, что составляло ее основу, пришло к концу XVIII века: в представлениях человека, рожденного христианством, оно сменилось философией Просвещения, не иным представлением о человеке (как ислам заменил христианство в византийских колониях), но всего лишь методом исследований, приложенным к тому, чтобы выработать это новое представление. Несомненно, в первый раз человек стал гипотетическим.

Для грека быть человеком — значило быть греком; для римлянина — римлянином; для христианина — христианином. Вопросов быть не могло: скиф — это ущербный грек, сириец — ущербный римлянин, а язычник — ущербный христианин. Это отношение сохранялось до XVIII века, и каждый был убежден, что готическая статуя — творение скульптора, который вознамерился создать статую греческую, да вот, бедняжка, не сумел. (Христианство, расставшись с Возрождением, узнало область высоких ценностей превыше себя — Античность. Но оно не ищет в ней более существенного отличия, чем братство). То, что белый человек ставит под вопрос свою систему ценностей, заставляет его сравнивать ее с воображаемыми ценностями дальних стран, существования которых он желает, придавать ценность тем сферам, которыми владеют только чужие народы — метафизическое чувство Индии, сексуальное — Мексики, буддистское чувство единения — не потому, что он ставит их так же высоко, как говорит, а потому, что лишь надеется аннексировать то, что несет в себе чужая культура, не лишившись своей. (В этом, кроме того, есть что-то зачаровывающее — быть на волосок от метаморфозы…) Таким же образом конец имперской эстетики XVII века развязал наше жадное стремление ко всем искусствам, а конец «классико-христианской» концепции человека — жадное стремление ко всем человеческим силам.

До XIX века главным — почти единственным — объектом романтического было чувство. Конечно, предшествующие века не проявили себя бесчувственными к украшениям; и поэзия часто заставляла поэта, какой бы эпохе он ни принадлежал, отстраняться от окружающего мира, чтобы чувства, которые он выражал, избегали слишком прямого контроля. В Испании Корнеля было куда меньше экзотизма, чем в освобождении от настоящего времени, когда персонажей можно было бы поставить под подозрение, такое же освобождение приносил ему Рим. До XIX века чужие страны, как и прошлое, были не более чем украшением, благоприятствующим действию: Эльсинор[49] или Кипр воздействовали таким же образом, как Арденнский лес, замок Макбета или владения Лира. Новым было то, что декорации стали сами по себе обладать поэтической силой; что Гранада — это особое место, даже если бы там ничего и не происходило, и что в Эльсинор станут приезжать туристы.

Причины были очень разными: для начала — эмоциональная связь между местом и великими событиями, которые там разворачивались. Мы знаем, какое значение в истории Рима имела Монтанья, но ее трудно связать с римскими руинами. В те времена, когда больше всего восхищались Грецией, кто взял бы на себя труд отправиться в Афины? Угроза со стороны турок была небольшой, путешествие в 1680 году было бы не более трудным, чем в 1820. Чтобы родился романтизм мест, нужно было не только то, что обобщало знакомство с историей, но и то, что привлекало себе на службу силу эмоции, которой располагает искусство: романтическая слава Венеции показывает это более чем ясно.[50]

Кроме того, поставив себя на службу прошлому, искусство делало больше, чем вдохновляло декорации. Любовь к развалинам, страсть к руинам была обязана не только тому, что они собой когда-то представляли; нет, те, кого мог искренне тронуть мертвый Колизей, знали, что, несомненно, живым он понравился бы им меньше. Если в имперской любви к развалинам была любовь к Империи, это также была и любовь к развалинам. Развалинам как таковым. Запад стал чувствителен к неумолимым чертам времени. Конечно, открытие природы должно было привести и к восторгу перед тропической природой, бескрайними снегами, великими лесами; но этот восторг был всегда направлен в прошлое. Видя земли, не имеющие развалин, путешественник находил там память из глубины веков, зов первозданности, геологическую ностальгию. Живописности уже было мало: должен был наступить ХХ век, для которого американская эпопея пути на Запад стала, в свою очередь, прошлым, приняла свои очертания и свой смысл, после тяги XIX века к чужим странам, руины обрели братское согласие со смертью, с безвозвратным влечением космоса, которое мы так часто видим соединенным с любовью к энергии.

Можно сказать, что экзотизм, порожденный дальними странами, заставил родиться и особые чувства; но для этого прежде всего было необходимо, чтобы пейзаж каким-то образом заставлял рождаться чувства; и способность пейзажа пробуждать эмоции так очевидна для нас, что мы не ставим ее под вопрос. Но вовсе не обязательно, чтобы пейзаж предполагал то, что он есть: на протяжении веков море было просто местом, куда окунали безумных. Сад стал предметом искусства в той мере, в какой он выражал воздействие человека, и одинаково восхищаться парком и лесом, по мнению человека XVII века, было все равно что одинаково восхищаться статуей и блоком мрамора.

Я ни в коем случае не уверяю, что пейзаж никогда не вдохновлял чувства. Он вызывает множество простых ощущений: восхищение перед бесконечностью гор, счастье и, несомненно, страх; но то глубокое чувство, которое исходит из печали Шатобриана перед американским лесом в [пробел], Лоти перед безлюдными просторами Персии и руинами Исфахана[51], на мой взгляд, рождается прежде всего из невероятной метаморфозы воображения, которая произошла между XVII и XVIII веком. Конец чудесного, конец способности видеть в реальности лишь несчастье мира, способности искать продления жизни человека в жизни его души, а не в жизни его сына, заточение всего мира в историю — все это настоятельно вызывало чувство хрупкости жизни. Не леса и не горы вызывали в Шатобриане ощущение смертности всего живого, а смерть сама по себе, как чувство вечности, внушала ему, что земля, созерцаемая им, не говорит более на языке Бога, в которого он верует. Места более не вдохновляют чувства, которые не делают их поэтическими образами: они закрепляются этими образами.

Рядом с чудесным реальное пробиралось украдкой, было жалкой Золушкой: подлинный мир начинался с приходом фей и Страшного суда. Романтизм не принимал свои выдумки ни за ложь, ни за правду; они принадлежали другой области, воображаемому, самому хрупкому приближению к области возможного. Разумеется, что критика со стороны реальности — для него постоянная угроза: раз короли не женятся на пастушках, как сделать так, чтобы они все-таки поженились? Переместить эту свадьбу в прошлое или на южные моря. Со смертью чудесного воображение изобрело экзотизм, так же как изобрело прошлое, потому что ему нужны были места, где могло произойти воображаемое — где оно имело право быть подлинным… И воображаемое было ностальгией, как чудесное — ностальгией по раю, потому что эти места и были раем — те места, где люди скрывались от удела человеческого.

Но то же самое, что побуждало западный мир к стабильности, вело его к завоеваниям. Одна из обычных интерпретаций истории предполагает, что Запад, должно быть, унаследовал свою завоевательную мощь от Римской империи и германских племен; но эта мощь, очевидно, более серьезно была воплощена в Сиди Окба[52], чем в Штауфенах[53], в Тимуре[54], а не в христианских рыцарях Никополя[55]. Чехар-Баг, Елисейские поля Исфахана, был спланирован, когда Париж состоял из одних переулков, и ни в каком отношении Версаль не был выше, чем императорский дворец Мин[56]. В XVIII веке европеец начал всюду одерживать победы. Чтобы какая-нибудь колония, в Индии или в Китае, могла существовать, достаточно было, чтобы европейская эскадра в Индии или в Китае была сильнее, чем китайская или индийская армия; и чтобы эта колония не могла существовать — чтобы японская армия была в Японии так же сильна, как европейская эскадра. Чтобы завоевать Мексику, нужна была удача и гений Кортеса; чтобы завоевать Бирму и Тонкин[57], не требовалось ничего, кроме воли. Это породило существенные последствия: идея авантюры — присутствия единственного белого человека вне Европы — стала связана с идеей власти.

Однако в то же время больше не существовало власти вне действия. Чародеи были мертвы. Мечта быть королем — так себе мечта, когда можно мечтать быть Фаустом; но больше никто не мечтал быть Фаустом, каждый мечтал быть королем.

Ибо честолюбие стало воспламеняющей страстью. Три важнейших романа Европы с 1830 по 1880 год — «Отец Горио», «Красное и черное» и «Преступление и наказание» — были посвящены ему и постоянно его вдохновляли. До этих пор оно ценилось мало, его путали с тщеславием и завистью. Не считая разве что принцев, достойное честолюбие было посвящено лишь служению: в том смысле, что вдохновлял энергию Тюренна[58], который был всецело на службе короля, по сравнению с иронией, с которой встречали презрением Мазарини и Дюбуа[59]. Будь честолюбец принцем, его извиняли: иначе он был фигурой наглеца. Жюльен Сорель бредил Наполеоном, и Стендаль тоже, когда создавал его; но читатель поначалу видел в этом семинаристе не более чем Руссо в «Les Charmettes»[60], и должно было пройти полвека, чтобы выявилось благородство Жюльена и страстная сложность Стендаля…

Рождение Соединенных Штатов и то, что Французская революция пустила демократию по всей Европе, даровало каждому право на честолюбие. Наполеон стал мифом к 1840 году: как считать низкой страсть, которую разделяет самая завораживающая фигура века?[61] Энергичность стала великой добродетелью Запада…

Быть может, честолюбие было не так презренно, как честолюбцы: аристократическое общество считало их средства неизбежно низменными. Они и были низменными, разумеется, когда были направлены на то, чтобы добиться аудиенции или милости, но не победы в бою и не основания фабрик. Точный и ненавидящий портрет, который сделал Мишле с Бонапарта[62], совпадал с его видением маленького колдуна, читающего линии на прелестных ручках в салоне Жозефины Богарне, показывал чудесное стремление обольщать, с которым смешано всякое честолюбие, прежде всего — в своем происхождении. Но скоро у Бонапарта появились в распоряжении средства более убедительные. Энергичность, а не обольщение, стала главным средством честолюбия, и это легло в основу его достоинства[63].

Вотрен, желая посвятить Рюбампре в честолюбие, рассказывает ему, как Ришелье, чтобы стать министром, позволил убить своего благодетеля, Люиня[64]. Беседа это захватывающая, с любопытной и искренней страстностью; она о том, что привязанность, жалость для честолюбца ни в коей мере не распространяются на чужих; страстно отвергаемые им, они приносятся им в жертву… Таким же образом Раскольников убивает процентщицу не для удовольствия: то, что мешает ему убивать, он должен в себе «преодолеть». Очевидно, что такая интерпретация позволяет оправдать любые действия — и вот то, что есть великого в честолюбии, возвышается, а то, что есть жалкого, скрывается.

Но это конец идее служения, которая придавала всю свою силу романтическому мифу о честолюбии. Поставив свою энергию на службу приказам короля, необходимо быть исполнителем. Герой на поводке — слабый герой. Но если честолюбие не служит никому, кроме самого честолюбца, оно теряет всякую форму, оно открывается в бесконечность. Оно более не является детерминированным объектом. Честолюбцы романов жаждали власти, но власти в той форме, которую романист вынужден укрывать в сумерках, под угрозой потери ее воздействия. Это аналоги персонажей Байрона или Гюго[65], которых толкает к их драматической судьбе таинственный рок. Это романтические герои социальности, и их честолюбие, страсть к цели, которая всегда отступает, стало почти идентичным с авантюрой. Общественное мнение проницательно, когда зовет честолюбцев Бальзака авантюристами.

«Кем я был бы в Европе? — спросил меня немецкий полковник на службе Персии. — Лейтенантом, конечно же…» Вечер поднимался по улочкам Шираза вместе со стадами ослов, тяжело нагруженных темным виноградом. Офицер обернулся к нашему соседу по гостинице: «А вы почему здесь?» «На Востоке, — мечтательно ответил тот, — можно не работать…»

Это был активный и смелый предприниматель, но он действительно не «работал». Этот отказ от работы не был отказом от деятельности и ничего общего не имел с ленью. В каждой столице независимых государств Азии встречаются персонажи такого рода, изобретательные, мастера на все руки, романтичные, они трудятся меньше, чем землекопы (к тому же в этих краях нет землекопов), но куда больше, чем наемные работники. Множество занятий, которые они временно выбирают, изнурительны: многие среди них в Персии водят грузовики через пустыню. То, что они отвергают в работе — ни в коем случае не усталость[66].

Свобода — это сложная идея, но ясное чувство, потому что ее противоположность слишком уж не похожа на нее; человек чувствует себя свободным в той мере, в которой он позволяет себе действие или вовлекается в него, узником — в той мере, в какой он к этому действию принужден. Современное общество свободно там, где оно придает силу веры идее о том, что смысл жизни — выполнять работу, которой мы выбрали заняться, чтобы стать (или остаться) богатым и почтенным[67]. Но для любого, кто ставит под вопрос ценность этого богатства и этой почтенности, буржуазия в таком же плену у своей свободы, как рабочие — у своих машин. Обвинение, которое противопоставляет ему авантюрист, параллельно обвинению религиозному: «И что же, человеческая жизнь, жизнь, которая никогда больше не повторится — неужели это и есть все?»

Яростное романтическое обвинение по адресу буржуа целит дальше, чем кажется сначала. На желание стать богатым и почтенным оно отвечает, что первое желание человека — удовлетворить и воплотить те стороны его личности, которые предпочитает его воображение. Ответ тем более язвительный, что истинный буржуа не похож на ту карикатуру, которую делает из него художник, и ни в коей мере не презирает свои мечты: он их опасается. (Какой буржуа отказался бы стать Тристаном или д’Артаньяном, если бы не надо было рисковать прочностью своей жизни?) В каждом человеке тот, кто создает вымысел (художник) и тот, который пытается прожить его (авантюрист) находят сочувствие[68]. Воплощенное в Золушке, или в машинистке, которая в кино выходит за сына банкира, в маркизе Карабасе, в «человеке, который хотел быть королем»[69], или в Карле V[70], который больше не хотел им быть, освобождение от социального удела пробуждает в каждом, кто упоминает о них, смутную зависть. От того удела, который никакая революция не может радикально изменить, которого не избегают и богатые; который влечет за собой организацию жизни, рассчитанную на старость (авантюрист одинок), поиск «места» (авантюрист — кочевник), благоразумие (авантюрист дерзок и, даже если страстно любит деньги, довольно редко жаден); от социального удела, признающего мировой порядок.

Однако авантюрист прежде всего противопоставляет себя идентичности: он меняет страну не только затем, чтобы завоевать ее частицу, но часто и для того, чтобы избавиться от собственной. Кажется, во всем, что делают с собой такие люди, провозглашается: «Я — это не мое имя, я — это не моя профессия, я буду действовать там, где меня не знают, я отвергаю все, что позволяет меня классифицировать, все, что вынуждает меня считать себя лишь совокупностью всего этого». Его противник — это мировой порядок, реальность.

Реальность, определенная через область сопротивления, подразумевает действие по приказу — работу. В глубине души мы чувствуем ее как ту область, в которой мы должны заказывать музыку, под которую вынуждены плясать. Вся ее структура — в слове «делать». Потеря рая вынудила человека к работе. Многие интерпретируют эту идею в смысле тяжести работы: но будь то самая легкая работа, миф сохраняет всю свою силу: архангел приговаривает человека к реальности. Можно сказать, что реальность — это система соотношений, которые человек не может определить, но глубоко ощущает ее всеохватность. Авантюра, как и воображение, стремится разрушить эту систему. Не случайно все авантюристы — путешественники, даже в те времена, когда в путешествиях нет никакого очарования: путешественник смотрит, как на спектакль, на людей, которые рассматривают жизнь как действие. Не идут в счет те, кто живет в дальних странах лишь затем, чтобы упражняться в своем ремесле; это роднит их с миссионерами, с путешественниками старых времен, для которых люди в глубине своей одинаковы: если в глазах того, кто путешествует по Китаю, китайцы — зрелище, то в глазах коммерсанта, который там обосновался, они — клиенты. Профессия запирает для путешественника тот мир, который путешествие для него открыло. Итак, авантюрист никогда не привязывает себя к одной профессии, никогда не ждет момента, когда профессия заново примет его, зафиксирует во вселенной, где он не ищет ничего, кроме метаморфозы или подвижности.

Кочевать по профессиям — как по местностям, как по гражданским состояниям, и как, если возможно, по самому себе — значит пытаться поставить себя перед лицом реального в условия чудесного. Авантюрист не может сделать так, чтобы «что-то произошло». Но он может разрушить все, что мешает этому произойти. Так сказать, систематически поставить себя во вселенную, где вся сила отдана противоположности реального — случаю.

Какому случаю? Авантюрист всегда начеку. В ожидании чего? Он и сам почти не знает, зато сильно чувствует. И не только в романтических событиях. Скажем так: в действии, где цель отчасти неизвестна.

Особое братство, которое роднит игрока, исследователя и Кортеса, исходит из характера их цели, одновременно обширной и смутной, из того, что прибыль, которую они извлекают из того, во что втягиваются, не соразмерна ни труду, ни таланту, ни разуму, вложенным самим по себе. Это то, что радикально отличает деятельность Лиотея[71], даже Клайва[72], от деятельности Кортеса: Лиотей знал, что есть Марокко и что он там хочет сделать, Клайв знал, что есть Индия; Кортес не знал, что есть Мексика: он знал лишь то, что искал золота. Авантюрист — это не тот, кто зажигает солнце, но он зажигает факел в своей руке.

[38] Жозеф Франсуа Дюплеи (1696–1763) — французский колониальный администратор, член Индийской компании, быстро развивший свои способности и достигший большого состояния; Семилетняя война обратила в прах его дело, и финансовые трудности Франции поставили вопрос об обвинении его в присвоении сумм, авансированных Индийской компании.

[39] Майсор — индийский город на юге одноименной провинции.

[40] Джон Ло (1671–1729) — шотландский финансист, сторонник создания государственного банка, системы кредита и бумажного денежного обращения; Франция эпохи Регентства применила его идеи, но провал его системы подорвал финансовое будущее Франции.

[41] Пресвитер Иоанн — легендарный правитель могущественного государства христиан-несториан в Средней Азии, скорее всего, вымышленного. С 1165 года в Европе распространялось «письмо» пресвитера Иоанна императору Византии Мануилу I Комнину о том, что его государство еще существует. (Примечание переводчика).

[42] Возможно, отсылка к «Разговорам на рынке пряностей» Рютбефа, XIII век.

[43] Гильом де Рюброэк (1220–1293) — фламандский миссионер, участвовавший в седьмом крестовом походе и направленный Людовиком Святым к великому хану Монголии в 1252–1254 гг.; в подробном отчете о своем путешествии описывает нравы, одежду и верования народов Востока.

[44] Столица Южной династии Сунь, торговый центр чрезвычайной важности (чай, рис, производство шелков). Марко Поло посетил ее.

[45] Династия Южных Сунь, вытесененная с севера монголами, укрылась в Хань Чу, где создала блестящую цивилизацию; в 1279 году была покорена Кубла-ханом.

[46] Луи Антуан де Буганвиль (1729–1811) — французский мореплаватель, опубликовавший в 1771 году «Путешествие вокруг света», проделавший это путешествие с 1766 по 1769 год. (Примечание переводчика).

[47] Эволюция воображения, которая, как мы видим, начинается, определенно акцентируется с течением века: с одной стороны, различия между самыми дальними странами теряют абсолютный характер: Лхаса освещена электричеством; с другой стороны, если выбрать и смонтировать все самое романтичное в нескольких документальных фильмах, это не возмещает той фамильярности, которую установило кино между зрителями земли. (Примечание автора).

[48] В Средние века — воображаемая страна всеобщего изобилия. (Примечание переводчика).

[49] Эльсинор — датский город, знаменитый своим замком Кронборг, где Шекспир разворачивает действие «Гамлета». В Арденнском лесу разворачивается часть действия комедии «Как вам это понравится».

[50] Романтическими являются лишь такие путешествия, которые кажутся происходящими во времени. (Примечание автора).

[51] Исфахан — древняя столица Ирана.

[52] Окба ибн Нафи аль Фихри (622–683) — арабский генерал, начавший во главе мусульманских войск завоевание Магриба. (Примечание переводчика).

[53] Иначе Гогенштауфены (1138–1254), династия южно-германских королей и императоров Священной Римской империи. (Примечание переводчика).

[54] Тимур, Тимур-Ленг или Тамерлан (1336–1405) — турецкий завоеватель, разбивший монгольские войска, объявивший себя королем Трансоксиании и диктовавший свою волю Персии. Затем провозгласил себя мусульманским султаном и начал завоевание Центральной Азии, Ирана, Сирии, европейской Турции, Дели, и собирался напасть на Китай, чему помешала его смерть.

[55] Никополь — маленький городок в Болгарии на Дунае; 28 сентября 1396 года Баязид I разбил христиан Сигизмунда Германского и открыл Балканы туркам.

[56] Династия китайского происхождения, которая в 1368 году вытеснила монголов Юаня и основала Пекин.

[57] Мексика была завоевана между 1519 и 1535 годом испанцами, Бирма — в 1829 году англичанами, а Тонкин — между 1882 и 1885 годом французами.

[58] Анри де Ла Тур д’Овернь, виконт де Тюренн (1611–1675) — знаменитый французский полководец, маршал Франции. (Примечание переводчика).

[59] Гийом Дюбуа (1656–1723) — последний из трех кардиналов после Ришелье и Мазарини, которые возглавляли французское правительство. (Примечание переводчика).

[60] Местечко, где располагалась ферма покровительницы Жан-Жака Руссо, г-жи де Варан. (Примечание переводчика).

[61] Вариант автора: «Знаете ли вы, что такое честолюбие?» — внезапно спросил Наполеон у Фьеве. «Мне кажется, — вполголоса ответил тот, улыбнувшись и бросив взгляд на придворных, находящихся рядом, — если бы у меня были слова, чтобы определить его, мне не было бы недостатка в примерах». «Нет, вы этого не знаете! Это то, что заставляет испытывать свои силы против того, что сопротивляется»

[62] См. Жюль Мишле. «История 19 века. Директория. Происхождение Бонапарта».

[63] Вариант автора: Это время так близко к нашему, что [неокончено]. Будем осторожны: поиск власти — всего лишь дар авантюры, которая никогда не определяется своей целью. Человек, который хочет обогатиться — всего лишь хочет обогатиться, и Дюфайель — это не Писарро. Обогатился ли Дюфайель в Перу? Этот вопрос кажется более важным, чем он есть, потому что власть и литературный талант — два единственных средства, с помощью которых авантюристы оставляют следы [пробел]. Но воля к власти может быть полностью чуждой авантюристу.

[64] См. «Утраченные иллюзии». Но Мальро ошибается: Ришелье позволил убить не Люиня, а маршала д’Анкра, Кончино Кончини, в 1617 году. Люинь был замешан в дело с арестом Кончини по приказу молодого Людовика XIII. Никола д’Опиталь, капитан гвардейского корпуса, командовал людьми, которым было поручено убить Кончини 24 апреля 1617 года. Надо заметить параллельную ситуацию, когда Вотрен в «Отце Горио» поучает Растиньяка и дает ему пример Тюренна, который, не считая себя скомпрометированным, имел дело с разбойниками.

[65] Среди персонажей Байрона, «которых толкает к их драматической судьбе таинственный рок» — Корсар, Лара, Манфред, дон Жуан, Марино Фальеро, Каин, Мазепа. И, возможно, сам Байрон? Сходные персонажи многочисленны у Виктора Гюго: среди других могут быть названы Ган Исландец, Бюг-Жаргаль, Эрнани, Марион Делорм, Генрих Четвертый, Лукреция Борджиа, Мария Тюдор, Руй Блас и Торквемада.

[66] Вариант автора: То, что работа становилась в течение XIX века все более и более обесчеловеченной — банальная констатация. Известно, как работа обесчеловечилась на протяжении XIX века. Удовольствие ремесленника, которому нравится стол, что он сейчас закончил, крестьянина перед возделанным полем — так ли оно велико, как утверждают? Но, несомненно, оно больше, чем удовольствие рабочего, который собирается сделать тридцать две детали сегодня и должен будет сделать тридцать две детали завтра. Привилегия буржуа — не в том, что он устает меньше, чем рабочий, а в том, что он вовлечен в свое дело, что он сам сделал его частью своей жизни. [Человек может принять работу ради того, чтобы жить, но не ради того, чтобы отсрочить свою смерть. Поэтому (неокончено)]. Рабочий избегает истинно адской механизации своей жизни лишь в двух случаях: когда его работа связывает его с господствующим мифом пролетариата или нации (и один из этих мифов кажется недостаточным); или когда заработки повышаются до того, чтобы изменить то, что является для него свободной частью жизни, которая оправдывает ее мертвые часы (как в Соединенных Штатах). Всякая другая работа в самом буквальном смысле нестерпима, и ее могут выдерживать лишь те, кто слишком слаб или слишком устал, чтобы бежать от нее. Другие бегут от нее иногда в надежду на революцию и подготовку к ней, иногда в буржуазию, с которой начинается связь между человеком и его работой: самая скромная мечта механика — быть хозяином гаража.

[67] Вариант автора: Но и эта идея, даже она, становится строго подчиненной проклятию абсурда, для которого ставятся под вопрос ее цели. Сама по себе она несет метафизическую абсурдность, похожую на абсурдность социальную, в которой похоронен заводской рабочий. Цивилизация современного Запада больше, чем всякая другая, согласована с собой, будь то через нерешительный и лихорадочный гедонизм, будь то через метафизическое равнодушие по отношению к чуду, поддерживаемое всеми силами реального и контролируемого. С окончанием глубокой веры и чудес начинается категорическое утверждение, не примат реального над возможным, но примат [пробел]. Современный Запад принимает как очевидное смысл жизни, который ему наиболее знаком. Но на двух полюсах мысли, для Индии и для Греции, также очевидно, что смысл жизни был в обладании высшей ценностью жизни — сознанием; менее важна оппозиция между мечтой о сознании всякого человека и всеобщим сознанием абсолюта — и даже [неразборчиво] квазифизическое индийское сознание, в обоих случаях идет речь о страстном слиянии с высшей ценностью, всеми силами жизни, в прямом смысле. Удачная формула Ницше: «Человек — это то, что требуется преодолеть» — маскирует для нас то, что всегда, без того уточнения, о котором писал Ницше, человек был тем, что требовалось преодолеть; так сказать, тем, кто поставил все свои силы на службу одной из своих привилегированных способностей — способности менять структуру. Сила, которая заставляет человека ставить под вопрос всякую ограниченную жизнь, сама по себе как минимум так же велика, как и та, что побуждает его принять ее: какая способность так [пробел] через времена и народы сохранилась в природе человека, как способность проповедовать то, что придает ей форму? Человечество принимало свою жизнь в течение нескольких веков, а ставило ее под вопрос в течение тысячелетий. Всякое, взятое в нас, христианское чувство святости, несмотря на свою патетику, основывается на постановке под вопрос элементарного — очевидного. Индия и христианство ставят мир под вопрос во имя мира, в их глазах, высшего. Не ради дела высшего мира, а во имя его. Я хочу сказать, что разлад человека с реальностью кажется мне фундаментальным, а не вторичным; протест — удивление — пророка перед вселенной создает его проповедь, а не его проповедь создает его протест. Прежде всего, Иисус «не от мира сего». То, что проповедь, утвердившись, становится обвинением мира, принятого людьми, раскрывает глаза слепым — это несомненно; но лихорадочное сознание, которое влечет за собой вера и вселенская иллюзия, предшествует всякому открытию [утверждению?] всякой истины. Кроме того, эта постановка под вопрос не обязательно носит трагический характер, который мы ей приписываем: Индия исповедует с беспечным спокойствием, что наиболее заполненная жизнь заканчивается в одиночестве и медитации; решение Синдбада отказаться от богатства, чтобы странствовать по миру — это не кризис. Он направляется к другому миру так же, как оставался бы в своем. Синдбад покидает дом, потому что жаждет странствий, как героиня какого-нибудь из наших романов выходит из дома с желанием встретить мужчину, которого она полюбит. За исключением Китая, всякий азиат — потенциальный авантюрист; и, несомненно, каждый европеец был таковым в Средние века. Его уход — это факт, а не проблема. Есть народ, менее удаленный от нас, чем арабы Гарун-аль-Рашида, который в своем отношении к жизни ставит ее под вопрос: это русский народ. Две вещи, изумившие Достоевского по прибытии в Европу — солидность самых посредственных людей и отсутствие у них милосердия (они [пробел] принадлежат к той же области, между прочим: психическая нестабильность славян, их страх стать завтра похожими на тех виновных, кого они видят сегодня, не чужды их милосердию). В общих чертах, внутренняя жизнь для католицизма — это углубление утверждения, для протестантизма — размышления, для православия — вопрошания.

[68] «Все люди действия — художники, брошенные в деятельную жизнь» (Эгон Фриделл, Kulturgeschichte der Neuzeit, Munich, 1972, стр.1010).

[69] Название новеллы Киплинга.

[70] Карл V Габсбург (1500–1558) — король Германии, император Священной Римской империи, последний человек, формально провозглашенный римским императором; изъявлял желание отказаться от императорской власти в пользу сына ещё в 1556 году, но курфюрсты приняли его отречение и избрали императором Фердинанда лишь в феврале 1558 года, после чего он доживал свои дни в монастыре. (Примечание переводчика).

[71] Луи Юбер Гонзальв Лиотей (1854–1934) — французский военачальник, маршал Франции (1921), министр обороны Франции в 1916–1917, известный своим участием в колониальных войнах в Индокитае и Марокко. (Примечание переводчика).

[72] Роберт Клайв де Плесси (1725–1774) — британский генерал, в 1743 году поступил на службу в Индийскую компанию и был основателем английской империи в Индии.