Демон абсолюта: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

5 ноября он согласился с исключением прибрежных турецких регионов (Мерсина и Адана); напротив, он настаивал, что прибрежная Сирия была всецело арабской, и к тому же отказывался от исключения Александретты. Он допускал английскую оккупацию Багдада и Басры после войны на том условии, что эта оккупация будет временной.

Мак-Магон ответил 13 декабря, приняв отказ Хусейна от вилайета Адана, теперь его отказ включить прибрежную Сирию в свободное арабское государство основывался не на том, что она не была арабской, но на том, что здесь были задействованы французские интересы. Он оставался туманным по поводу вилайета Ирак, позволяя будущему определить его судьбу.

1 января [1916 года] Хуссейн, получив длинный рапорт от Фаруки, интерпретировал ответ Мак-Магона относительно Ирака как принятие его предложений; и, научившись от своего корреспондента тому, что будущее — небесполезный персонаж, доверил в свою очередь этому призраку самому распорядиться сирийским побережьем. Не преминув при этом уточнить, что, не желая смущать доброе согласие между Англией и Францией, он не собирается оставлять никакой иностранной власти «ни на одном квадратном метре своих территорий»[181] и использует по окончании войны первый случай, чтобы восстановить целостность Сирии.

Он доверился Англии и хотел закончить опасную и уже затянувшуюся переписку, чтобы не подвергаться риску быть обнаруженным из-за формальных разногласий, когда уже достигнуты предварительные договоренности, которые он продвигал одновременно с переговорами. Верховный комиссар тоже не хотел рисковать, ведь его провал вернул бы вопрос о священной войне. И в последнем ответе[182], где — после того, как он сообщил Хуссейну, что тот не должен надеяться на ослабление англо-французской солидарности после войны — позволил ему назначить час восстания.

Хуссейн, как только отправил верховному комиссару свое последнее послание, направил своего сына Али, чтобы тот поднял воинов из племен Хиджаза, и снова направил Фейсала в Дамаск. Турки, готовившие новую экспедицию против Египта, просили войска у великого шерифа. Али был официально назначен, чтобы собрать хиджазский контингент. Фейсал прибыл в Дамаск, окруженный гвардией из проверенных вассалов, чтобы предъявить их как авангард этого контингента, и Джемаль принял их за него, с почестями, положенными их чину, и с выгодой, которую могла извлечь турецкая пропаганда. Но арабские дивизии были рассеяны; штатские были под подозрением, среди них — большое число членов «Фетах», которых арестовывали сотнями и часто пытали. Фейсал считал чудом, что ничего существенного пока не открылось (очень немногие из заговорщиков были так же осведомлены, как Фаруки). Хуссейн в Константинополе вместе с Фейсалом обращался к Джемалю, чтобы пытки прекратились, чтобы арестованные были «всего лишь» казнены! Напрасно. Общества не были разрушены, но были пока что беспомощны. Начался голод, и энергия народа обратилась против него, а не против турок. Джемаль, который весь 1915 год пытался, не считая повешений в Бейруте, привлечь сирийцев на турецкую сторону, начал террор.

А Лоуренс продолжал издавать секретный бюллетень о ситуации в турецких войсках, улучшавшейся день ото дня. Ньюкомба вернули в Англию. Хогарт, приехавший в Каир, основал там Арабское бюро[183], маленький штаб информации, отвечавший за то, чтобы передавать верховному комиссару все, что касалось арабских местностей, и подчинявшийся лишь Министерству иностранных дел. Так Арабское бюро избегало подчинения штабу Египта, и арабское дело больше не было в руках его противников. Хогарт понял из первых же писем Лоуренса, что никаких эффективных действий не могло быть предпринято в Аравии, пока люди, которых оно воодушевляло, подчинялись тем, кто был настроен к нему враждебно.

Глава IV.

Генерал Тауншенд[184] укрепился в Куте с двенадцатью тысячами человек — крупнейшей частью англо-индийского экспедиционного корпуса, уже настигнутого бери-бери[185] — чтобы остановить продвижение своего противника Нур-Эддина на Басру: Кут давал власть над Тигром. Когда он решил эвакуировать гражданское население, шесть тысяч арабов, политический офицер[186] сообщил ему, что если турки не примут их, то дети и женщины погибнут в пустыне. Тауншенд снабдил их охраной и ждал армии подкрепления[187]: 8 декабря [1915 года] генерал Эйлмер принял командование подразделениями, не включенными в экспедиционный корпус, перегруппированными, укрепленными и собранными в корпус армии на Тигре. Армейский корпус меньше чем в двадцать тысяч человек…

На следующий день начался обстрел Кута. Войска, которые поддерживали Тауншенда выше излучины реки, были переброшены в город, и осажденные были вынуждены взорвать мост. Соединиться с Эйлмером по его прибытии к Куту стало для них невозможным; у них не было дерева, чтобы навести другой мост, а чтобы перейти реку на арабских лодках, им требовалось девять дней. Но недостатка в продовольствии не было.

Месяц спустя авангард армии подкрепления атаковал. Он был разбит; интендантство Кута в тот же день обнаружило, что украдена тысяча мешков муки. Однако Нур-Эддин, по всей видимости, отступил перед основной частью корпуса английской армии. Фон дер Гольц заменил его Халиль-пашой[188], прибытие которого к Ктесифону было уже делом решенным, и обещал тому две дивизии подкрепления. Нур-Эддин уже окопался вокруг Кута, на пятнадцать километров траншей, и в Месопотамии начались дожди.

20 января [1916 г.][189], Эйлмер атаковал снова, но должен был отступить, потому что начался разлив Тигра. Он вновь предпринял атаку два дня спустя, но напрасно: он потерял четверть своих сил, индийские солдаты начали дезертировать; в Куте оставалось продовольствия на четырнадцать дней[190].

Тауншенд приказал обыскать город, нашел зерно, складированное для караванов из Персии. Он собирался предпринять вылазку с тремя тысячами еще годных к бою людей, чтобы соединиться с Эйлмером за турецкими линиями. Но это значило оставить туркам всех раненых…

Город перешел на половинный паек[191]. Цинга присоединилась к бери-бери. Начали забивать лошадей, но индийские солдаты, которые отказывались есть конину, скоро были неспособны сражаться[192]. Разлив Тигра увеличился: гарнизон и жители наводили дамбы. Эйлмер, не получая новостей о подкреплениях, которых ждал из Галлиполи, должен был атаковать без них; напротив, турецкие войска, обещанные фон дер Гольцем, прибыли в Мосул. И если бы турки разрушили большие дамбы в верхнем течении Тигра, вся равнина была бы затоплена, и наступление Эйлмера невозможно.

Но русская армия, которая только что заняла Эрзерум, спустилась к Багдаду через Персию и блокировала Кирманшах[193], последний иранский город. Хотя русские телеграммы были оглашены в Куте, дезертирство в индийских войсках увеличилось.

Слабым местом линий турецкой блокады был редут Держалла перед Эссином, который должен был первым задержать Эйлмера. 25 февраля было условлено, что Тауншенд (интенданты которого за три месяца смогли достать дерева), когда появится английский авангард, сумеет под вражеским огнем навести два временных моста в направлении этого редута.

В тот же день немецкая авиация бомбардировала Кут в первый раз.

29-го русские были в Кирманшахе; но непрекращающийся проливной дождь обездвижил Эйлмера. Турки укрепили редут. В конце недели — Эйлмер все еще не атаковал — к туркам перешли арабские перевозчики: они знали, что Тауншенд готовил временные мосты. Плавающие мины, отнесенные дрейфом, направленные против турецкого транспорта, отзывались на песчаных берегах, взрываясь среди ночной грозы с фантастическим и напрасным шумом… Наконец 8 марта на рассвете яростная канонада началась на гребне Эссина. Туман сгустился на песках, едва разрываемый взрывами снарядов Эйлмера на редуте. Защитники Кута видели, как турецкие резервы прорываются к нему в тумане, взбираясь туда, где шла невидимая битва. После полудня туман улегся. Под скорбным красным солнцем, среди размокших песков, пахнувших морем, турки занимали гребень. Редут не был взят.

Послезавтра Халиль-паша предложил Куту сдаться. Через месяц паводок мог достигнуть максимума и унести большую часть защитников. Тауншенд сознавал, что экспедиционный корпус недостаточно силен, чтобы его освободить: а Халиль ожидал еще четыре дивизии. Тауншенд передал послание в штаб Басры: стоит ли ему вступать в переговоры? Он собирался сдать город, если турки позволили бы ему соединиться с Эйлмером, вместе со своими людьми и ранеными. Басра передала послание в Лондон, там, в свою очередь, ответили: «Нет». В это время Лоуренс был вызван в Месопотамию[194].

12 марта Эйлмер был освобожден от командования[195].

Генерал Горринг, который уже взял Ансарийе, заменил его. 15-го река затопила траншеи на передовой, изолировав большинство лучших оборонительных сооружений. В конце месяца насчитывалось около шестисот случаев цинги, начиналась жара.

Горринг должен был атаковать 5 апреля. 4-го вечером осажденные увидели, что на гребне Эссина зажглись турецкие сигналы. Сначала зеленые огни, что значило: «направьте боеприпасы», потом красные: «враг наступает». Утром Горринг телеграфировал: турецкие линии на передовой были разбиты.

Артиллерия Кута обстреливала транспорт, который доставлял вражеские подкрепления к Эссину. За гребнем слышалась напряженная канонада боя. Горринг не телеграфировал. На завтрашнее утро[196] активность транспорта возобновилась: очевидно, были поспешно вызваны новые турецкие подкрепления. Цепь кораблей была затоплена, затем установился туман. Когда он рассеялся, миражная дымка укрывала Эссин, огромный, как в опере, оазис, содрогавшийся от взрывов пушек. За миражной водой поднималась к городу настоящая вода. Все годные к бою люди были брошены на дамбы. Радиостанция Кута посылала сигналы, но они терялись в тумане; главный радист, единственный техник, был ранен. Наконец в десять часов вечера пришло сообщение от Горринга: «Не стреляйте в направлении реки». И все.

На рассвете — новая телеграмма: «Взял две передовые позиции в Сеннайят. В целом четыреста метров». Сеннайят был главной турецкой позицией за гребнем. Оттуда велась самая интенсивная стрельба, которую слышали там осажденные. Настроение в Куте поднялось, как в Иерусалиме во время Пасхи: торжествующие осажденные поднимались по переулкам на террасы, где местная толпа пряталась под старыми промокшими пальмами. Курс рупии возрастал от часа к часу.

В 8-30 бомбардировка прекратилась. Потом возобновилась. К 11 часам снова установился мираж. «Готовимся к атаке», — телеграфировал Горринг. Снова ничего, кроме канонады, скрытой за миражом в глубине ночи. Наконец, в час ночи — новая телеграмма: «Атакуем только завтра на рассвете». Тауншенд, в отчаянии, к тому же больной, больше ничего не понимал и сомневался, открывать ли огонь по реке, поэтому он, не без гнева, потребовал информации, чтобы согласовать свои действия с армией подкрепления. Никакого ответа. Бой, казалось, удалялся… Назавтра на рассвете грохот канонады вновь начался, еще дальше, чем вчера. Опять никаких новостей от Горринга. Радист Тауншенда снова связался со штабом в Басре, откуда ответили:

«13-я дивизия предприняла попытку атаковать на рассвете. Обнаруженная в ста метрах от турецких траншей, вынуждена была отступить с тяжелыми потерями. Роют траншеи, перестраиваются и эвакуируют раненых».

«Раз они копаются в земле, — проворчал Тауншенд, — то атаковать больше не будут». Турецкая пехота в траншейной войне была одной из первых в Европе: это уже увидели в Дарданеллах. Продовольствия оставалось на девять дней[197]. Тауншенд собирался форсировать проход с семьюстами годных к бою людей, которыми еще располагал. Вражеские пустые траншеи, как и его покинутые траншеи, превратились в реки. Дальше — Тигр, вышедший из берегов…[198]

Лоуренс собирался прибыть в штаб Горринга.[199]

Он ожидал, что его примут прохладно, так и случилось. Когда Тауншенд вышел на Багдад, «Незваные», к всеобщему раздражению, утверждали, что его успех долго не продержится: индийская армия пока что встречала лишь арабский контингент, не собиравшийся сражаться за Турцию; все изменилось, когда они встретились с анатолийскими войсками. Они просили о достаточной организации пропаганды — располагающей достаточными средствами — чтобы объединить племена: ненависть к туркам должна была позволить армии генерала Тауншенда прибыть в Багдад освободителями, если бы она организовала вокруг себя арабские иррегулярные силы. Тауншенд отвечал им, что она прибудет туда, потому что она сильна сама по себе. Теперь же сипаи армии подкрепления уже формировали пехотные полки: их лошади, ослепленные насекомыми, больше не были пригодны для боя.[200] В Куте каждый день насчитывали столько же умерших от голода, сколько от цинги, а русские остановились в Кирманшахе.

К счастью, информаторы Лоуренса говорили, что ситуация в осаждающей турецкой армии была немногим лучше: сыпной тиф вывел из строя больше половины ее сил. И ее коммуникации — даже Тигр — пересекали пустынные пространства, где властвовали разбойники-кочевники. Турецкая армия была неспособна сохранять за собой Тигр на протяжении тысячи километров: тем более — продвигаться в пустыню.

Официально Лоуренсу было поручено подготовить выпуск карт в регионе и обучить аэрофотосъемке специалистов индийской армии. Тайно — вести переговоры о снятии осады или отходе армии Тауншенда; а со своей стороны — попытаться разрушить турецкие коммуникации с помощью арабов.

[181] См. The Arab Awakening, стр.425.

[182] 30 января 1916 года.

[183] В марте 1916 года.

[184] В отличие от третьей главы, которая полагается на единственный документальный источник, глава четвертая, повествующая о сдаче Кут аль-Амара, основана на множественных и, если не всегда противоречивых, то очень рассогласованных источниках. Очевидно, что эти события были особенно унизительны для британского престижа. Те, кто были замешаны в них, и кому, наконец, приходилось о них писать, были унижены тем, что им пришлось это делать, и их досада влияла на их правдивость. Очевидно, что отвратительные погодные условия легли тяжким грузом на судьбу английской армии. Но нельзя снять с нее ответственность за катастрофу, потому что погода была точно такой же для турок. Эти разночтения и несогласованность создают трудности даже в датировке осады Кута. По всей видимости, допускают, что в какой-то день город практически пал, даже если еще не сдался. Нет ничего невероятного в том, что генерал Тауншенд, во время встречи с Халиль-пашой утром 29 апреля, практически согласился на сдачу. Но переговоры продолжались и после 29 апреля. Возможно, лишь по случайности где-то говорится, что турки были в Куте 3 мая. Возможно, они вступили раньше? Это не исключено, но формально об этом не было объявлено. Поэтому неудивительно, что среди множества разночтений и умолчаний Мальро к концу полностью потерял нить повествования, как мы видим по результату. Это damnatio memoriae (проклятие памяти), намеренное или нет, распространяется на некоторые другие моменты, представляемые, тем не менее, как принципиальная цель переговоров: попытку предложить взятку турецкому генералу, о чем Обри Герберт, один из переговорщиков, совсем не упоминает в собственном рассказе. Источники, которые могли вдохновить Мальро, следующие: Lawrence and the Arabs, стр.85–88; Aubrey Herbert, Mons, Anzac and Kut, London, Hutchinson, 1919, стр.209–270; «Семь столпов мудрости»; William Robertson, Soldiers and Statesmen, 1914–1918, London, Cassel&Co, 1926, том 2, стр.39–40, 56–64; Arnold Wilson, Loyalties, Mesopotamia, 1914–1917, London, OUP, 1930, главы VII и VIII; C. V. Townshend, My Campaign in Mesopotamia, 1920; F. J. Moberly, History of the Great Wat. The Campaign in Mesopotamia, 1914-198, London, H.M.’s Stationery Office, 1923–1927, том 2; T.E.L. in Arabia and After, стр.99-101.

[185] Бери-бери (полиневрит) — болезнь, которая вызвана недостатком витамина В1 в организме человека, вызывающая острое поражение среднего мозга или поражение нервной системы, приводит к крайнему истощению. (Примечание переводчика).

[186] Подробности см. в начале главы VII Loyalties, стр.90–91. Политическим офицером был сэр Перси Кокс, который сопровождал генерала Никсона в Куте, оставался там некоторое время после отъезда последнего и предложил Тауншенду, что он не вернется. Тауншенд мудро решил, что, если осада начнется, услуги Кокса будут более полезны в другом месте.

[187] Этот вопрос с гражданским населением, которое Тауншенд не мог решиться вернуть в осажденный город, спровоцировал долгие дискуссии и в итоге поднял среди властей обширную критику генерала.

[188] Вероятно, 27 ноября 1915 года, см. Loyalties, стр.88.

[189] А. Уилсон приводит 20 и 21 января 1916 года (Loyalties, стр.109).

[190] Этот вопрос с оценкой количества продовольствия, остававшегося в Куте, видимо, порождал тяжелые недоразумения. Сначала оно явно растрачивалось, паек был увеличен, чтобы придать силы солдатам, которые должны были построить тридцать километров укреплений. Турецкие галеты, которые считали непригодными к употреблению в начале осады, в течение нескольких дней даже использовали как горючее. (После капитуляции оголодавшие английские пленные набросились на эти галеты, зеленые от плесени, и умирали сотнями). Телеграммы Тауншенда создавали впечатление, что припасов почти не оставалось, и возлагали ответственность на недостаточное снабжение, которое завершилось кровавыми и, что еще хуже, бесполезными поражениями; другие телеграммы противоречили предыдущим. К примеру, 18 января, Тауншенд телеграфирует, что осталось припасов на 22 дня. 20 января — на 84!

[191] 1 февраля 1916 года. См. Loyalties, стр.94.

[192] По этому поводу шли очень долгие переговоры. Некоторые генералы советовали, чтобы индийцам был дан приказ питаться кониной. Тауншенд противостоял этому достаточно авторитарно. Бедствия осады увеличивались, и индийские офицеры под конец сами ели конину и убеждали солдат делать это. Но было уже поздно, большая часть другого провианта была употреблена или растрачена, и солдаты были уже так слабы, что даже конина не могла улучшить их состояния.

[193] Приближение русских вызвало временную надежду. Но скоро стало ясным, что соединение невозможно, даже если через Казвин смог бы осуществляться обмен телеграммами. См. Loyalties, стр.106.

[194] Это упоминание о Лоуренсе представлено в слишком театральной манере, которая искажает перспективу событий и понимание того, что представляла собой истинная роль Лоуренса.

[195] А. Уилсон (Loyalties, стр.119) не подавлял Эйлмера и чувствовал его отстранение «неизбежным» скорее по психологическим, чем по техническим причинам. Фельдмаршал У. Робертсон (Soldiers and Statesmen, т.2, стр.61) пишет более внятно: «Генерал Эйлмер потерпел поражение два раза, решили передать командование отрядом подкрепления генералу Горрингу». Робертсон датирует это смещение 11 марта, а не 12, как Мальро.

[196] Вероятно, 7 апреля 1916 года. Арнольд Уилсон снова представляет эту атаку вдохновленной ложной идеей о том, что генерал Эйлмер представлял истинную ситуацию в Куте (Loyalties, стр.106). Но в этом пункте Мальро оказывается таким неточным (возможно, он даже запутался в датах), что его рассказ, кажется, больше не следует за реальным развертыванием событий. Если бой, который он описывает, произошел 7 апреля под Сеннайят, за него отвечал Эйлмер. Однако, кажется, речь идет о нем, потому что следующий бой против этого города (22 апреля) также упомянут им (дата нигде больше не определена) в той же главе.

[197] Эта оценка снова должна быть принята с оговорками.

[198] По всей видимости, так же, как первая часть рассказа Мальро, это произошло около 6 апреля (см. Loyalties, стр.120).

[199] Вероятно, 9 апреля 1916 года. Он пребывал в Басре с 10 по 16 и с 19 по 21. Он упоминается в первый раз Обри Гербертом, 19 апреля 1916 года в Вади (Mons, Anzac and Kut,стр.239).

[200] О том, как чудовищно было проходить через тучи мух, ослеплявших не только лошадей, но и людей, забиравшихся им в носы и рты, повторяют Обри Герберт и Арнольд Уилсон.