Во время той первой миссии было еще два случая, напомнивших мне, как важен инстинкт самосохранения. Как-то меня попросили отправиться в Зеницу, что примерно в тридцати милях, чтобы прооперировать двенадцатилетнего мальчика с осколочным ранением шеи. Крошечный кусок металла пробил его сонную артерию и попал в гортань, где находятся голосовые связки. Поскольку артериальное давление намного выше венозного, кровь из сонной артерии начала заливаться в яремную вену, значительно нагружая сердце, в результате у него развилась гиперсистолическая сердечная недостаточность – по сути, в сердце закачивалось слишком много крови, и долго в таком режиме оно выдержать не могло. Необходимо было устранить образовавшееся между артерией и веной соединение, разделить их и восстановить целостность. Я сел на бронетранспортер ООН, чтобы проехать через линию сербских войск в Зеницу, расположенную в центральной Боснии. Помню, как на одном из блокпостов на нашем пути увидел невероятной красоты сербку в ярком макияже и с безупречным красным маникюром, образ которой дополняли перекинутая через плечо винтовка и патронташные ленты.
Когда мы приехали, мальчик был в плачевном состоянии. Его доставили в операционную, и я прооперировал. Я был чрезвычайно доволен результатом, а ко всему прочему еще и удалил застрявший у него в гортани осколок. Эта операция спасла ему жизнь, и он должен был полностью поправиться.
В тот вечер мы с коллегой Дарко решили прогуляться по городу и пошли подыскать какое-нибудь местечко, чтобы перекусить. Кафе, на котором мы остановили выбор, выглядело довольно уныло – на улице стояли лишь несколько стульев, столов не было, однако внизу, казалось, находился настоящий ресторан, и мы спустились по узкой лестнице, рассчитывая пообедать.
В помещении стояли несколько столиков, за каждым из которых сидели сурового вида мужчины в черных кожаных куртках. Когда мы зашли, все они уставились на нас, и я с тревогой заметил, что перед некоторыми на столе лежало оружие.
Вместо того чтобы броситься оттуда наутек, мы направились к одному из двух свободных столиков: один стоял у лестницы, а второй – в другом конце зала. Я хотел было сесть за дальний столик, но Дарко благоразумно оттащил меня к тому, что у лестницы, и мы уселись. Мы заказали пиво и мясную нарезку – горячей еды там не подавали. Атмосфера была напряженной, мужчины вели себя весьма агрессивно, и мне стало не по себе. Казалось, все в ресторане наблюдают за нами.
Я попытался завязать разговор, представившись хирургом и объяснив, что приехал помочь – прооперировать ребенка в больнице. Один мужчина – большой, коренастый, подвыпивший – встал и сердито заявил, что я здесь лишь как турист, желающий посмотреть, как тут живется. Он подошел к нашему столу и потребовал показать мой пропуск УВКБ ООН. Дарко бросил на меня предостерегающий взгляд, и я, стараясь сохранять спокойствие, выдавил: «Не уверен, что он у меня с собой», не переставая нервно теребить пропуск в кармане.
Мужчина оживился и перешел на повышенный тон.
– Да ты не знаешь, каково это! – закричал он. – Ты не знаешь, каково жить, когда вокруг война! Я тебе покажу!
С этими словами он потянулся к выключателю, выключил свет в ресторане и принялся долбить стулом по полу, ходить по комнате и стучать кулаками о стены.
– Вот каково это! – завопил он, не прекращая грохотать стулом.
Мы с Дарко уже всерьез забеспокоились, понимая, что в любую секунду на нас могут напасть, а мне ни за что на свете нельзя было потерять свой драгоценный пропуск – без него не вернуться в Сараево. Нам было видно лишь узенькую полоску света, тянущуюся от ведущей на лестницу двери. Я оттолкнул наш столик, и мы бросились к выходу. Выбежав на улицу, мы услышали позади себя звуки драки, грохот опрокинутых столов и стульев, а затем и выстрелы. Я не знал, стреляли они в нас или нет, и не стал задерживаться, чтобы выяснить, – мы со всех ног перебежали через замерзшее футбольное поле неподалеку и вернулись в гостиницу. Позже я узнал, что в ресторане в тот вечер действительно была перестрелка и несколько фарцовщиков были убиты.
В тот вечер нам повезло. В Сараеве, куда я в итоге вернулся, нам каждый день вдалбливали, как важно не покидать больницу и передвигаться исключительно в бронетранспортерах. По своей глупости я все же как-то раз нарушил эти правила, что едва не стоило мне жизни.
Когда пациента, нуждавшегося в реконструктивной пластической операции, потребовалось перевезти на машине скорой помощи из психиатрической лечебницы в Кошевскую больницу, я попросил водителя скорой, боснийского парня, довольно часто туда ездившего, разрешить мне поехать с ним, чтобы посмотреть на город под новым углом. Он мне отказал – и был совершенно прав, учитывая имеющийся протокол и огромный риск. Но я не сдавался и в итоге уговорил его взять меня с собой. Я уселся сзади вместе с пациентом, у которого было ранение ноги, но он был полностью в сознании, а больничный санитар сел в кабину к водителю. На мне даже не было бронежилета.
Кошевская больница расположена на холме с видом на город, вдалеке от окружающих Сараево гор. На машине скорой помощи спереди и сзади был большой красный крест, и я не сомневался, что это не даст воюющим группировкам на нее напасть. Более того, я знал, что Женевская конвенция защищает права работников здравоохранения в зонах боевых действий и должна обеспечивать защиту от всех сторон конфликта.
Дороги были широкими и относительно чистыми – лишь местами приходилось объезжать обломки и воронки от взрывов. У пациента были серьезные раны и переломы, а на улице стоял сильный мороз, поэтому решили ехать медленно. Обычно дорога занимает всего восемь минут – сначала по ровному участку, а затем в гору. Кроме того, у нас на пути было два блокпоста.
Первым делом я услышал громкий треск лобового стекла, вслед за которым пошли глухие удары пуль, попавших в чье-то тело. Это была стремительная очередь из четырех пуль, но казалось, все происходит в замедленном движении. Мой рот внезапно наполнился кровью. Я ощущал ее, чувствовал вкус, она была и в моих глазах. Я решил, что в меня попали, но не успел проверить – водитель, несмотря на ранение в плечо, смог дать задний ход, и машина помчалась обратно в больницу, в безопасность.
Заехав на территорию больницы, машина с визгом остановилась, я оббежал ее с другой стороны и принялся вытаскивать санитара, который тоже был ранен. Я стал проводить сердечно-легочную реанимацию, но было очевидно, что он мертв: ему прострелили грудь, шею и лицо. Весь салон машины скорой помощи был забрызган кровью, и я вспомнил, что нужно осмотреть и себя самого – несмотря на всю эту кровь, моей среди нее не оказалось. Почувствовав облегчение, я занялся водителем скорой и, выпив кружку горячего сладкого чая, прооперировал его – с момента, как его подстрелили, не прошло и часа.
Конечно, это было ужасно, и потребовалось какое-то время, чтобы в полной мере осознать произошедшее. Меня захлестнул настоящий водоворот эмоций.
Поначалу я испытал вину за то, что покинул больницу, по собственной глупости подвергнув себя опасности. Я переживал по поводу возможных последствий своего безответственного поведения. Кроме того, я чувствовал себя виноватым в смерти санитара, хоть позже и рассудил, что он все равно собирался ехать: мое присутствие никак не изменило его судьбу.
Было и чувство облегчения – от того, что выжил, что в меня впервые в жизни стреляли, но не попали; что снайпер убил санитара, а не водителя, и в результате нам удалось спастись. А еще была злость. Мы находились в машине скорой помощи, которая выезжала из лечебницы по медицинским делам и имела четкие опознавательные знаки, – было возмутительно, что кто-то решил ее атаковать. Это вызывало у меня праведный гнев. С того самого дня проблема обеспечения неприкосновенности и свободного прохода медицинского персонала в зонах боевых действий стала очень близка моему сердцу, и дело тут не только в заботе о собственной безопасности.
Когда же первое потрясение миновало, мне пришлось разбираться уже с другой эмоцией – более неожиданной и даже немного пугающей. Я ощутил воодушевление, эйфорию. Никогда не чувствовал себя более живым – я словно заново родился. Меня чуть не убили, но осознание этого лишь еще больше будоражило. Я подумал, что, если смог справиться с этим, мне все что угодно по плечу.
В Сараеве я испытал подобные чувства впервые, и мне хотелось добавки. Это была странная смесь альтруизма, желания помочь другим и чистого эгоизма – погони за кайфом, который испытываешь, когда спасаешь людей и сам живешь в непосредственной близости от опасности. Дома я жил один – у меня было несколько девушек, но ничего серьезного. Отчасти я был аскетом с небольшим набором потребностей. После Сараева я вынужден был признать, что такая работа мне просто необходима. Это оказался совершенно иной мир, где я мог с помощью своих навыков помогать людям и испытывать невероятно острые ощущения, окунувшись в ситуации, которые большинство людей даже представить себе не могут.
Прилив эндорфина, который я испытывал, слыша и чувствуя, как над головой проносятся пули и снаряды, не был похож ни на что, с чем мне доводилось сталкиваться раньше, и по сравнению с этим повседневная жизнь казалась слишком банальной и скучной.
Журналист «Би-би-си» Джереми Боуэн, который в то время тоже регулярно наведывался в Сараево, очень точно передал эти чувства в своих мемуарах «Военные истории»:
«После войны, ее противоположность – „нормальная“ жизнь – казалась слишком серой и неинтересной. У меня не было ни малейшего желания оказаться в безопасности в Лондоне, ездить на работу, за несколько месяцев заранее зная, что и когда я буду делать. В Сараеве я ощутил свободу… Было здорово чувствовать, что живешь в постоянной опасности. Единственное, что сдерживало, – это осознание того, что любая ошибка может обернуться ранением или смертью. Вот так просто, прямо как я люблю».
Я слышал, что подобные чувства – не редкость для военных корреспондентов. Другой бывший репортер, побывавший во многих горячих точках, назвал свои мемуары «Моя война закончилась, я так скучаю по ней». Полагаю, в наших ролях много общего: мы не участвуем в сражениях, отправляясь в экстремальные места в качестве нейтральных лиц, пытающихся сделать что-то хорошее, будь то спасение жизней или освещение происходящих зверств перед всем миром.
И, как это иногда бывает с журналистами, было очень сложно не окунуться с головой в реальность тех ужасов, что происходили с людьми на местах, чьи жизни разрывало на части. Я глубоко им сочувствовал. Жители Сараева были чудесными людьми, которые никому не причинили вреда, но все равно пострадали. Я не знал ни их самих, ни их прошлых жизней, но они были чрезвычайно уязвимы, и именно уязвимость человеческой жизни уравнивает всех нас между собой.
Большинство гражданских, которых мне довелось встретить в Сараеве, были добрыми, великодушными людьми. Они из кожи вон лезли, чтобы приготовить для меня еду, а когда все складывалось хорошо, даже дарили подарки. Они относились с пониманием, когда я был не в силах им помочь. И они так напоминали мне мою валлийскую семью. Вокруг них была зеленая трава их дома, но одновременно с этим они были окружены минометным огнем, трассирующими пулями и бомбами. Несмотря на языковой барьер, мне казалось, что я полностью понимаю, кто они и что чувствуют. Я словно снова попал домой.
Я вернулся в Лондон другим человеком, который точно знал, что способен изменить к лучшему жизнь людей, оказавшихся в ужасных обстоятельствах. Вместе с тем я был еще и невероятно зол. Я недоумевал, как люди могли вытворять друг с другом подобные вещи. Казалось, существует очень тонкая грань между теми, кто обладает силой и мудро ее использует, и теми, кто просто пытается уничтожить всех своих конкурентов.
Эта ниспосланная свыше возможность помогать людям в трудную минуту была самым приятным даром, который я когда-либо мог себе представить. Я знал, что отныне она навсегда станет частью моей жизни.