После Вустера мы переехали в Рочдейл, недалеко от Манчестера. Мой отец к тому времени уже был хирургом-ортопедом – консультантом. Теперь мы принадлежали к среднему классу, и я пошел в среднюю школу в Олдеме.
Я томился без дела на задней парте, и весь мой учебный потенциал, каким бы он ни был, оставался нераскрытым. Я не чувствовал себя умным, и никто не помогал мне себя таковым ощутить. В одном из отчетов обо мне даже говорилось, что из меня ничего путного в жизни не выйдет. Казалось, всем на меня было наплевать, но в конечном счете это было не так уж и плохо: я пронес это чувство через всю свою жизнь, и оно помогло сформировать мою личность – я знаю, каково быть никому не нужным и чувствовать себя брошенным.
В школе я вступил в Объединенный кадетский корпус, питая особый интерес к Королевским военно-воздушным силам, и частенько расхаживал с важным видом с расстегнутой верхней пуговицей на рубашке – в моем представлении именно так вели себя летчики-истребители.
И действительно, в шестнадцать лет было положено начало моей летной карьере, когда я стал кадетом Королевских ВВС. Меня обучал управлять планером в Уэст-Маллинге в графстве Кент Рэй Робертс – невероятный летчик-истребитель Второй мировой войны, ставший моим героем после рассказов о дерзких ночных вылетах на своем «Лайсандере», чтобы под покровом тьмы высадить десантников на полях Франции. Сначала я получил свидетельство частного пилота, затем – пилота гражданской авиации, а в конечном счете еще и линейного пилота[15], и, представьте себе, лет десять летал из Лутона на бизнес-самолете Learjet 45 авиакомпании Hamlin Jet. Я по сей день имею действующий допуск к полетам по приборам, на поршневых одно- и многодвигательных самолетах, квалификационную отметку пилота-инструктора и свидетельство пилота вертолета.
В юности у меня развилась страсть к полетам. Я был настолько зачарован небом, что хотел связать с ним жизнь. У моего отца, однако, были другие планы, и он настоял на моем поступлении в медицинскую школу. Профильными предметами, по которым мне предстояли экзамены повышенной сложности, я был вынужден выбрать биологию, физику и химию[16]. Он очень хотел, чтобы я стал врачом, то и дело заставлял делать домашнюю работу, а порой даже сидел со мной в комнате, пока я занимался. Несколько раз я даже помогал ему, когда он оперировал частных пациентов, – в наши дни подобное было бы просто немыслимо, и не стану отрицать, что это произвело на меня сильнейшее впечатление. Многое было на кону, хоть у меня оставался и запасной план: я уже положил глаз на курс пилотов вертолета Королевских ВМС в случае, если что-то не срастется.
Не срослось. Я не то чтобы провалил экзамены, но мои отметки были ужасными и уж точно не позволяли рассчитывать поступить в университет на медицинский. Можно подумать, что все это было уловкой моего подсознания – неудача в учебе развязала бы мне руки, чтобы я мог летать на вертолетах, – однако я был не на шутку огорчен.
Помню, как мы втроем – мама, папа и я – в слезах смотрели на мой аттестат, обдумывая последствия. Я вышел в сад и попытался все хорошенько осмыслить. Конечно, дополнительная поддержка мне явно не помешала бы, но разве я создавал впечатление, что мне этого действительно хотелось? Разве я давал своим учителям понять, что мне не все равно, что я хочу преуспеть? Раз люди думали, что я плыву по течению, не прилагая особых усилий, с какой стати мне ждать от них помощи? Я был зол на себя. Наворачивая круги по саду, я твердо решил, что больше никогда не позволю себе выглядеть дураком.
Вернувшись в дом, я уже точно знал, что буду делать. Я сразу поднялся в свою комнату и достал учебник по физике. «Я сделаю все сам», – подумал я и с тех пор усердно трудился, хотя и не совсем самостоятельно: один добрый учитель, Алекс Робинсон, предложил помочь мне подготовиться к пересдаче.
Как ни странно, эта кризисная ситуация волшебным образом подействовала на отношения моих родителей – споры ушли на второй план, уступив место моей подготовке, и к началу экзаменов я уже был совершенно в другом умонастроении. На этот раз я сдал их достаточно хорошо, чтобы поступить в Сент-Эндрюсский университет на медицинский.
Следующие три года в Шотландии, где проходила так называемая доклиническая часть моего обучения, были фантастическими. В университете я по-настоящему расцвел, и все трудности и неудачи подростковых лет улетучились. Внезапно у меня появилось много друзей, в том числе впервые в жизни и девушки, а также активная социальная жизнь. Сент-Эндрюс – маленькое местечко, там все было под рукой и, казалось, постоянно что-то происходило.
Будучи студентами-медиками первого курса, мы должны были изучить человеческое тело, его функции, строение, процессы, поддерживающие жизнь и забирающие ее. Изучение механизмов человеческого тела доставляло мне удовольствие – оно напоминало мне самую настоящую машину. Если поддерживать его в должном состоянии, заправляя правильным топливом, оно будет исправно работать. Стоит же лишить его топлива либо начать заправлять чем-то неподходящим, как оно дает сбой – возникают проблемы.
Значительную часть времени мы проводили на занятиях по анатомии, где с помощью трупов изучали различные части тела. Оглядываясь назад, я понимаю, что это звучит странно, но мы действительно использовали каждый труп в течение целого года: на первом курсе начали с головы и шеи, на втором переключились на туловище уже другого человека, а в последний год занимались руками и ногами кого-то третьего. Эти три тела я изучил досконально.
Поначалу, конечно, это пугало и шокировало – многие из нас впервые в жизни увидели мертвое тело. На первом же занятии я увидел труп с торчащей под странным углом рукой, и мне стало настолько не по себе, что я захихикал. Конечно, это был шок, за него потом мне было стыдно.
Каждому студенту это дается по-разному. Кто-то так и не может к этому приспособиться, и они решают сосредоточиться на других направлениях медицины, а то и вовсе меняют профессию.
Я же такой вариант даже не рассматривал, отдавая себе отчет, какая это огромная привилегия – использовать для учебы и тренировки чье-то тело. Эти люди пожертвовали свои останки науке, и меньшее, что мы могли сделать, – это проявить уважение и научиться с их помощью как можно большему. Теперь для этих целей используются свежезамороженные трупы, которые убирают в морозильную камеру практически сразу же после смерти, а затем размораживают по мере необходимости, но в те годы трупы держали в огромных чанах с формальдегидом. Я никогда не видел комнаты, где они хранились, – нам приносили их перед занятиями. Наверное, это было жуткое место.
Даже сейчас, когда я проработал хирургом почти тридцать пять лет, мне приходится в каком-то смысле собираться с духом, прежде чем сделать первый разрез: в конце концов, это ведь насилие над человеческим телом.
Тогда же, стоило взяться за скальпель, как тело переставало быть для меня мертвым человеком и становилось скорее машиной, которую нужно было осмотреть и изучить. Есть такая процедура – позже я узнал, что ее называют раскладушкой, – когда проводится разрез грудной клетки и она поднимается в сторону, словно открываешь крышку капота машины. Когда капот открыт, «ремонтировать» намного проще. С тех пор я обнаружил, что одно дело – разрезать чье-то тело, чтобы помочь, и совершенно другое – видеть его вскрытым или поврежденным пулей или шрапнелью[17].
Сент-Эндрюс меня преобразил. Мы жили здесь в изоляции, но мне нравилось то, что я здесь приобрел, – чувство самореализации, удовлетворения от преодоления трудностей, мой мир расширился как в интеллектуальном, так и в социальном плане. Почувствовав вкус всех этих вещей, я больше не хотел их терять. Как-то раз, однако, я чуть не спалил свой университет дотла: мы с моим хорошим другом и соседом по комнате Джонни Вудсом пригласили друзей на вечеринку, во время которой от свечи загорелись занавески, и огонь быстро распространился по всему жилому корпусу. Приехали пожарные и все потушили, но здание сильно пострадало, равно как и я сам – получил серьезные ожоги. Позже, накачанный морфином, я услышал где-то за стенкой «Лестницу в небо» Лед Зеппелин[18] и в наркотическом дурмане подумал, что, может, и сам теперь туда направляюсь.
В 1978 году я переехал в Манчестер, где меня ждали три года клинической части обучения. Если до этого мы изучали анатомию и работали с трупами, теперь нас учили определять, что с человеком не так, осматривать пациентов, расспрашивать о симптомах и ставить диагноз.
Годы клинической подготовки принесли мне огромное удовольствие. Мне нравилось общаться с пациентами, знакомиться лично с каждым из них, а не только с их болезнью. Вместе с тем не все проходило гладко. На первой практике в хирургии я познакомился в палате с одной пациенткой. Она была чудесной, и каждый день я с нетерпением ждал встречи, внимательно следя за процессом ее лечения. У нее был рак легких, и ей требовалась пневмоэктомия[19]. Мы с ней настолько сблизились, что я попросил консультанта разрешить мне присутствовать на операции.
Когда наступил назначенный день, я был взволнован не меньше ее. Впервые мне предстояло оказаться в операционной, если не считать нескольких случаев в детстве с отцом. Я стоял в углу, пока ее готовили и застилали простынями: ее положили на бок, и я зачарованно наблюдал, как на груди делают огромный разрез. Время от времени консультант разрешала мне подойти ближе и заглянуть, демонстративно напоминая, что мне ничего нельзя трогать и, если я как-то помешаю, меня попросят уйти.
Примерно через два часа после начала операции хирург выругалась. Я с ужасом наблюдал, как из груди женщины на пол хлынула кровь. Атмосфера в операционной резко изменилась – помещение наполнил безликий холод. Началась паника; казалось, все перешли на крик. Мне велели уйти. Поскольку делать больше было нечего, я отправился домой.
На следующий день я узнал, что та женщина умерла на операционном столе. Случившееся стало для меня огромным потрясением – я по сей день вижу перед собой ее улыбающееся лицо. Впервые в моей жизни умер кто-то, кого я знал.
Это событие сильно повлияло на весь мой первый год клинической подготовки. Я начал сомневаться, по плечам ли мне эмоциональный стресс от потери пациента, которого довелось хорошо узнать. Я стал пропускать лекции и практические занятия и в итоге провалил в конце года экзамен по патологии. Мои мысли были заняты совсем другим. На пересдаче по микробиологии вместо обсуждения бактерий и вирусов мы с экзаменатором поговорили о том, почему я не сдал экзамен с первого раза. За двадцать минут я выложил все свои переживания и, ответив лишь на простенький вопрос по газовой гангрене, к своему удивлению, услышал, что успешно сдал экзамен. Я так и не узнал, почему этот преподаватель отнесся ко мне столь снисходительно, – возможно, он почувствовал, что впереди меня ждут лучшие времена.
Второй год моей клинической подготовки выдался куда более счастливым. Мы прошли пять двухмесячных практик по различным специальностям, и больше всего мне понравились два месяца, проведенные в акушерском отделении больницы Халл. Будучи студентом-медиком, я всегда относился к дипломированным врачам с благоговением: они казались мне людьми совершенно другого класса, до которых мне было еще далеко, и все они выглядели довольно грозно. В Халле же я повстречал чудесного старшего интерна Кэролайн Брум. Она была очень веселой и непринужденной, то и дело смешила пациентов, и рядом с ней было невероятно легко и приятно находиться – тогда-то я и понял, каким должен быть врач. Дело не только в осмотре пациентов и составлении их истории болезни – необходимо установить человеческий контакт. Она многому меня научила во врачебном деле, в том числе и тому, что в медицине нужны не только сухие знания, но и сочувствие и чувство юмора.
Во время той практики мы освоили искусство акушерства. Я лично принял роды у двадцати семи женщин и несколько раз провел эпизиотомию – так называется небольшой надрез промежности и задней стенки влагалища для предупреждения более серьезных разрывов во время родов.
В конце года нам предложили пройти летнюю стажировку за границей – в стране по выбору. Я решил отправиться в Сингапур, Малайзию, Таиланд и Бирму – главным образом потому, что хотел увидеть тюрьму Чанги в Сингапуре, куда во время Второй мировой войны попал мой дед, а также посетить военное кладбище Танбюзаят в Бирме, чтобы возложить венок, переданный мне отцом, на могилу его брата Герберта, похороненного там. Это было удивительное путешествие, во время которого я очень многое узнал, причем не только о медицине.
Последний год клинической подготовки выдался тяжелым: помимо работы в больнице, я частенько до поздней ночи сидел за учебниками. Мой труд окупился сполна: я закончил университет с отличием, набрав высший балл на выпускных экзаменах по медицине и педиатрии. После трех лет, проведенных в Манчестере, я наконец получил диплом и теперь мог называться врачом. Но каким именно врачом я хотел стать?
Иногда различают тех, кто занимается медициной и хирургией, чтобы подчеркнуть разницу между врачами: одни диагностируют и назначают, а другие оперируют. Я уже знал, что технические аспекты хирургии привлекали меня больше диагностических головоломок, и чувствовал, что в наследство от отца, хирурга-ортопеда, мне досталась неплохая пара рук, но не был уверен до конца – я бы очень удивился, узнав, сколько в итоге времени буду проводить в операционной.
Получив диплом, врачи начинали ползти по скользкой карьерной лестнице к должности консультанта – стоит напомнить, что каждый остается младшим врачом, пока не станет консультантом, в результате чего младшими порой называют чрезвычайно опытных людей в возрасте. Прежде чем попытаться стать консультантом, необходимо преодолеть три этапа: все начинается с интернатуры, после которой становишься ординатором, а затем старшим ординатором. Когда я получил диплом, неотложной хирургией в больницах заведовали дежурные ординатор и старший ординатор. Если им приходилось вызывать консультанта, это считалось чуть ли не провалом со стороны ординаторов, и младшие хирурги выполняли подавляющее большинство всех экстренных операций. Хирургия в 1980-х представляла собой испытание недосыпом и огромным стрессом на грани человеческих возможностей. Бо́льшую часть времени мы были в полном изнеможении – дежурили две ночи из трех и чудовищно много работали. Поскольку европейские директивы по организации рабочего времени приняты еще не были, мы работали в среднем по сто сорок часов в неделю. Нередко после бессонной ночи в операционной приходилось работать весь следующий день – это считалось нормой. Кроме того, от нас требовалось сдать основной экзамен на членство в Королевской коллегии хирургов Англии – он был значительно сложнее всех остальных экзаменов, которые мне только приходилось сдавать, как до, так и после этого. Многие лучшие хирурги того времени сдавали этот экзамен лишь со второго, третьего, а то и с четвертого раза. Я не был исключением – мне понадобилось четыре попытки, чтобы его преодолеть. Между тем главной задачей было заполучить следующее назначение, продолжать обучение и продвигаться по карьерной лестнице.
[15] Высшая категория летных лицензий, позволяющая управлять самолетами авиалиний.
[16] Если очень грубо, это аналог ЕГЭ – по результатам этих экзаменов осуществляется прием в вузы.
[17] Вид артиллерийского снаряда, предназначенный для поражения живой силы противника. Назван в честь Генри Шрэпнела – офицера британской армии, который создал первый снаряд такого вида. Отличительной особенностью шрапнельного снаряда является механизм подрыва на заданном расстоянии.
[18] Британская рок-группа, образованная в сентябре 1968 года в Лондоне. Признана одной из самых успешных, новаторских и влиятельных.
[19] Удаление легкого.